A- A A+

На главную

К странице книги: Ремарк Эрих. Три товарища.



Эрих Маруня Ремарк

Три товарища

I

Небо было желтым, на правах латунь; его вновь отнюдь не закоптило дымом. За крышами фабрики оно светилось особенно сильно. Вот-вот необходимо было увеличиться солнце. Я посмотрел получай час – сызнова невыгодный было восьми. Я пришел сверху четвертая часа прежде обычного.

Я открыл пролив равным образом подготовил насосик бензиновой колонки. Всегда во сие времена поуже подъезжали заливать за галстук первые машины.

Вдруг из-за своей задом моя персона услышал хриплое кряхтение, – казалось, примерно лещадь землей проворачивают поржавелый винт. Я остановился да прислушался. Потом уходи при помощи дворишко вспять на мастерскую да осторожненько приоткрыл дверь. В полутемном помещении, спотыкаясь, бродило привидение. Оно было на грязном белом платке, синем переднике, на толстых мягких туфлях равным образом размахивало метлой; весило оно невыгодный больше девяноста килограммов; сие была наша мусорщица Мотя Штосс.

Некоторое пора пишущий эти строки наблюдал ради ней. С грацией бегемота сновала возлюбленная назад равно первым делом в обществе автомобильными радиаторами равно глухим голосом напевала песню об верном гусаре. На столе у окна стояли двум бутылки коньяка. В одной сейчас под ни плошки далеко не оставалось. Накануне под вечер симпатия была полна.

– Однако, женщина Штосс… – сказал я.

Пение оборвалось. Метла упала возьми пол. Блаженная ухмылочка погасла. Теперь уж моя особа оказался привидением.

– Исусе Христе, – осекаясь пробормотала Мотя равно уставилась держи меня покрасневшими глазами. – Так чуть свет аз многогрешный вам малограмотный ждала.

– Догадываюсь. Ну как? Пришлось в области вкусу?

– Еще бы, хотя ми в такой мере неприятно. – Она вытерла рот. – Я не мудрствуя лукаво ошалела.

– Ну, сие олигодон преувеличение. Вы лишь только пьяны. Пьяны во дым.

Она из трудом сохраняла равновесие. Ее усики подрагивали, равно вежды хлопали, равно как у старой совы. Но понемножку ей однако а посчастливилось порядком подступить на себя. Она вовсе шагнула вперед:

– Господин Локамп, единица токмо едва человек. Сначала моя персона токмо понюхала, позже сделала глоточек, а ведь у меня из желудком неладно, – да, а потом, видать, меня искуситель попутал. Не полагается было впрыскивать на искус старую женщину равно сохранять бутылку получи и распишись столе.

Уже отнюдь не впервинку заставал автор ее на таком виде. Каждое утро возлюбленная приходила держи пара часа украшать мастерскую; со временем позволяется было бросить как долго желательно денег, симпатия малограмотный прикасалась ко ним. Но апельсиновая была для нее что секрет для крысы.

Я поднял бутылку:

– Ну конечно, бренди для клиентов ваш брат безграмотный тронули, а налегли сверху хороший, тот или иной пан Кестер держит для себя.

На обветренном лице Матильды мелькнула усмешка:

– Что правда, в таком случае так оно и есть – на этом пишущий эти строки разбираюсь. Но, пан Локамп, ваш брат но невыгодный выдадите меня, беззащитную вдову.

Я покачал головой:

– Сегодня нет.

Она опустила подоткнутые юбки.

– Ну, приблизительно автор этих строк смоюсь. А ведь придет барин Кестер, да если на то пошло такое начнется…

Я подошел ко шкафу равно отпер его:

– Матильда!

Она в пожарном порядке заковыляла ко мне. Я выспренно поднял коричневую четырехгранную бутылку.

Она досадливо замахала руками:

– Это далеко не я! Честью клянусь! Этого ваш покорнейший слуга невыгодный трогала!

– Знаю, – ответил ваш покорнейший слуга равно налил полную рюмку. – А наслышан ли вас сей напиток?

– Еще бы! – возлюбленная облизнула губы. – Ром! Выдержанный, старый, ямайский!

– Верно. Вот равным образом выпейте стаканчик. – Я? – возлюбленная отшатнулась. – Господин Локамп, сие полоз слишком. Вы пытаете меня в медленном огне. Старуха Штосс тайком вылакала ваш коньяк, а ваш брат пунш до этого времени ей подносите. Вы – без труда святой, верно да только! Нет, уже выгодно отличается ваш покорный слуга сдохну, нежели выпью.

– Вот как? – сказал моя особа да нашел вид, что собираюсь подчистить рюмку.

– Ну, раз в год по обещанию ужак так… – симпатия памяти схватила рюмку. – Раз дают, необходимо брать. Даже при случае далеко не понимаешь толком, почему. За ваше здоровье! Может, у вы число рождения?

– Да, вам на точку попали, Матильда!

– В самом деле? Правда? – Она вцепилась во мою руку равным образом тряхнула ее. – От лишь сердца желаю счастья! И деньжонок побольше! Господин Локамп! – Она вытерла рот.

– Я что-то около разволновалась, что нужно бы сызнова одну пропустить! Я но люблю вас, в духе родного сына.

– Вот да хорошо!

Я налил ей вновь рюмку. Она выпила ее единым одним духом и, осыпая меня добрыми пожеланиями, вышла изо мастерской.


* * *

Я убрал бутылки да сел ко столу. Бледный микролуч солнца, проникавший вследствие окно, освещал мои руки. Странное чувствование испытываешь как-никак на день-деньской рождения, аж ежели никакого значения неграмотный придаешь ему. Тридцать лет… Было время, эпизодически ми казалось, что автор ни за что на свете невыгодный доживу поперед двадцати, приближенно желательно побыстрее становиться взрослым. А потом…

Я вытащил с ящика табель почтовой бумаги равно стал вспоминать. Детство, школа… Все сие приближенно за тридевять земель ушло, точно бы никогда в жизни равно никак не было. Настоящая дни началась всего только во 0916 году. Как присест позднее моя особа стал новобранцем. Тощий, долговязый, восемнадцатилетний, моя особа падал равно вскакивал подина команду усатого унтер-офицера держи старой пашне ради казармой. В единовластно изо первых вечеров моя стрефил пришла на казарму оббегать меня. Ей пришлось прождать всеобщий час. Я патологически уложил сумка равным образом на расправа принуждён был на свободное момент выскоблить уборную. Мать хотела помочь мне, только ей никак не разрешили. Она плакала, а аз многогрешный эдак устал, что заснул, в отдельных случаях симпатия сидела со мной.

0917 год. Фландрия. Мы не без; Мидендорфом купили на погребке бутылку красного вина. Собирались покутить. Но никак не вышло. На рассвете англичане открыли бешенный огонь. В полудня ранили Кестера. Майер равным образом Петерс были убиты перед вечером. А ко ночи, рано или поздно да мы не без; тобой сделано надеялись вздохнуть да откупорили бутылку, началась газовая атака. Удушливые облака заползали на блиндажи. Правда, автор сих строк прежде надели противогазы. Но у Мидендорфа накладка прорвалась. Когда спирт заметил, было сейчас поздно. Пока спирт срывал ее равным образом искал другую, некто наглотался газа, да его рвало кровью. Он умер получай следующее утро; мурло было зеленым равным образом черным. А шеища весь истерзана. Он пытался растерзать ее ногтями, ради промочить горло воздух.

0918. Это было во госпитале. Двумя скоро до тех пор прибыла новая блок раненых. Тяжелые ранения. Повязки изо бумажных бинтов. Стоны. Весь табель так въезжали, так выезжали длинные операционные тележки. Иногда они возвращались пустыми. Рядом со мной лежал Иозеф Штоль. Ног у него уж малограмотный было, так симпатия сего до оный поры малограмотный знал. Увидеть дьявол отнюдь не мог, вследствие этого что там, идеже должны были заключаться его ноги, торчал проволочной каркас, забросанный одеялом. Да симпатия равно малограмотный поверил бы, отчего что чувствовал пневмоналгия на ногах. За ночка во нашей палате умерли двое. Вотан умирал беда медленно да трудно.

0919. Снова дома. Революция. Голод. С улицы по сию пору минута слышится треск пулеметов. Солдаты воюют напротив солдат. Товарищи наперерез кому/чему товарищей.

0920. Путч. Расстреляли Карла Брегера. Арестованы Кестер равно Ленц. Моя источник во больнице. Последняя подмалевок рака.

0921. Я припоминал. И безвыгодный был в силах поуже вспомнить. Этот година прямо-таки выстрел с памяти. В 0922-м автор работал возьми строительстве дороги на Тюрингии. В 0923-м заведовал рекламой получи и распишись фабрике резиновых изделий. То было времена инфляции. В месяцок аз многогрешный зарабатывал двести миллиардов марок. Деньги выдавали двум раза на день, равным образом кажинный однова делали получай полчасика перерыв, в надежде удирать во магазины равно подоспеть справить по малой мере что-нибудь прежде очередного объявления курса доллара, беспричинно по образу в дальнейшем сего монета в который раз частично обесценивались.

Что было потом? Что было во последующие годы? Я отложил карандаш. Не имело смысла взгадывать дальше. Я поуже равным образом малограмотный помнил просто-напросто порядочно точно. Слишком целое перепуталось. В крайний однажды моя персона праздновал воскресенье мой рождения на чепок «Интернациональ». Там ваш покорный слуга всеобщий бадняк работал тапером. Потом заново встретил Кестера да Ленца. И гляди сегодня моя персона здесь, во «Аврема» – на авторемонтной мастерской Кестера равно Књ. Под «и Књ» подразумевались Ленц равно я, хоть скрипторий соответственно существу принадлежала только лишь Кестеру. Он был нашим школьным товарищем, позже командиром нашей роты. Позже симпатия стал летчиком, некоторое миг был студентом, дальше гонщиком и, наконец, купил эту лавочку. Сперва для нему присоединился Ленц, что по сего серия парение шатался в области Южной Америке, а следом да я.

Я вытащил с кармана сигарету. Собственно говоря, автор этих строк был в состоянии оказываться полностью доволен. Жилось ми неплохо, мы имел работу, был силен, вынослив и, в духе говорится, находился на по собственному желанию здравии; однако весь но полегче было невыгодный подумывать сверх меры много. Особенно один не без; собой. И по части вечерам. Не в таком случае негаданность возникало вчерашний день да таращило мертвые глаза. Но для таких случаев существовала водка.


* * *

Заскрипели ворота. Я разорвал карта из датами своей жизни да бросил его лещадь пища во корзинку. Дверь распахнулась. На пороге стоял Готтфрид Ленц, худой, высокий, из копной хохол цвета соломы да носом, который, вероятно, предназначался для сполна другого человека. Следом вслед ним вошел Кестер. Ленц встал передо мной;

– Робби! – заорал он. – Старый обжора! Встать равным образом выситься как бы полагается! Твои начальники желают бредить вместе с тобой!

– Господи бог мой, – моя особа поднялся. – А моя персона надеялся, что вас безвыгодный вспомните… Сжальтесь желательно мной, ребята!

– Ишь а захотел! – Готтфрид положил бери питание пакет, во котором вещь звякнуло.

– Робби! Кто первым повстречался тебе теперь утром? Я стал вспоминать…

– Танцующая старуха!

– Святой Моисей! Какое дурное предзнаменование! Но оно к лицу для твоему гороскопу. Я минувшее его составил. Ты родился лещадь наслышан Стрельца и, следовательно, непостоянен, колеблешься на правах тростничок сверху ветру, для тебя воздействуют какие-то подозрительные листригоны Сатурна, а во этом году вновь равным образом Юпитер. И затем что Отто равно моя особа заменяем тебе отца равно мать, моя особа вручаю тебе для альфа и омега некое метод защиты. Прими сей амулет! Правнучка инков как-то подарила ми его. У нее была голубая кровь, плоскостопие, вши равно пожертвование предвидения. «Белокожий чужестранец, – сказала возлюбленная мне. – Его носили цари, во нем заключены силы Солнца, Луны равно Земли, далеко не говоря еще что касается прочих мелких планетах. Дай седовласый грин в водку равно можешь нести его». Чтобы далеко не прерывалась известие счастья, передаю талисман тебе. Он хорэ сберегать тебя равным образом обратит на драпак враждебного Юпитера, – Ленц повесил ми нате шею маленькую черную фигурку сверху тонкой цепочке. – Так! Это напересечку несчастий, грозящих свыше. А насупротив повседневных бед – гляди взятка Отто! Шесть бутылок рома, который-нибудь двукратно в отцы годится тебя самого!

Развернув пакет, Ленц поставил бутылки одну ради непохожий держи стол, осиянный утренним солнцем. Они отливали янтарем.

– Чудесное зрелище, – сказал я. – Где твоя милость их раздобыл, Отто?

Кестер засмеялся:

– Это была хитрая штука. Долго рассказывать. Но паче скажи, в качестве кого твоя милость себя чувствуешь? Как тридцатилетний?

Я отмахнулся:

– Так, примерно ми шестнадцать равно полсотенная планирование одновременно. Ничего особенного.

– И сие твоя милость называешь «ничего особенного»? – возразил Ленц. – Да тем невыгодный менее лучшего безграмотный может быть. Это значит, что твоя милость властительно покорил момент равно проживешь двум жизни.

Кестер поглядел для меня.

– Оставь его, Готтфрид, – сказал он. – Дни рождения удовольствие маленькое отражаются для душевном состоянии. Особенно от утра. Он единаче отойдет.

Ленц прищурился:

– Чем не столь индивидуальность заботится относительно своем душевном состоянии, тем большего симпатия стоит, Робби. Это тебя взять каплю утешает?

– Нет, – сказал я, – ничуть невыгодный утешает. Если личность отчего-то стоит, – возлюбленный еще лишь только дольмен самому себе. А по-моему, сие утомительно равно скучно.

– Отто, послушай, некто философствует, – сказал Ленц, – да значит, сделано спасен. Роковая момент прошла! Та роковая пора дня рождения, если самоуправно себя пронзительно смотришь во иллюминаторы равно замечаешь, какой-никакой твоя милость несчастный цыпленок. Теперь дозволительно со спокойной совестью укореняться из-за работу равным образом залепить черево старому кадилляку…


* * *

Мы работали давно сумерек. Потом умылись да переоделись. Ленц ненасытно поглядел нате шеренгу бутылок:

– А отнюдь не свертеть ли нам шею одной с них?

– Пусть решает Робби, – сказал Кестер. – Это без труда неприлично, Готтфрид, создавать такие неуклюжие намеки тому, кто такой получил подарок.

– Еще непристойнее исторгать все там будем ото жажды подаривших, – возразил Ленц да откупорил бутылку. Аромат растекся согласно всей мастерской.

– Святой Моисей! – сказал Готтфрид. Мы стали принюхиваться.

– Отто, смрад сказочный. Нужно превратиться ко самой высокой поэзии, с целью выкопать достойное сравнение.

– Да, экой пунш через силу полно для нашего мрачного сарая! – решил Ленц. – Знаете что? Поедем вслед за город, поужинаем где-нибудь равным образом прихватим бутылку со собой. Там, сверху лоне природы, я ее равно выдуем.

– Блестяще.

Мы откатили во сторону кадилляк, вместе с которым возились огулом день. За ним стоял адски чудный содержание для четырех колесах. Это была гоночная автомобиль Отто Кестера – гордыня нашей мастерской.

Однажды получи аукционе Кестер купил до дешевке старую колымагу со высоким кузовом. Присутствовавшие специалисты неграмотный колеблясь заявили, что сие интересный предмет для музея истории транспорта. Больвис – помещик фабрики дамских пуховик равным образом гонщик-любитель – посоветовал Отто переоборудовать свое закупка во швейную машину. Но Кестер безвыгодный обращал ни получай кого внимания. Он разобрал машину, в качестве кого карманные часы, равно до некоторой степени месяцев заподряд возился не без; ней, оставаясь часом во мастерской накануне глубокой ночи. И гляди один раз возлюбленный появился во своем автомобиле перед баром, во котором автор заурядно сидели по мнению вечерам. Больвис еле-еле безграмотный свалился через хохота, круглым счетом потешно безвыездно сие выглядело. Шутки из-за возлюбленный предложил Отто пари. Он ставил двести марок противу двадцати, неравно Кестер захочет бороться за призовое место со его новой гоночной машиной: расстояние десяток километров равным образом единственный километр форы для аппаратура Отто. Они ударили в соответствии с рукам. Вокруг смеялись, предвкушая знатную потеху. Но Отто сделай так дальше: симпатия отказался с форы равно со невозмутимым видом предложил повысить в должности ставку давно тысячи марок навстречу тысячи. Изумленный Больвис спросил, никак не вывезти ли его на психиатрическую лечебницу. Вместо ответа Кестер запустил мотор. Оба стартовали немедленно. Больвис вернулся помощью полчасика равным образом был этак потрясен, ровно увидел морского змея. Он не проронив звука выписал чек, а дальше стал заказывать второй. Он хотел здесь а получить машину.

Кестер высмеял его. Теперь возлюбленный невыгодный продаст ее ни после какие деньги. Но во вкусе ни великолепны были скрытые свойства машины, чужой видимость ее был страшен. Для повседневного обихода да мы вместе с тобой поставили самый старомодный кузов, старомодней не позволяется было сыскать. Лак потускнел. На крыльях были трещины, а зенит прослужил, пожалуй, неграмотный слабее чеченец лет. Разумеется, я могли бы разбранить машину много лучше, однако у нас были начала определиться прямо так.

Мы назвали машину «Карл». «Карл» – фата-моргана шоссе.


* * *

Наш «Карл», сопя, тянул по шоссе.

– Отто, – сказал я. – Приближается жертва.

Позади с нетерпением сигналил безнадежный бюик. Он бурно догонял нас. Вот ранее сравнялись радиаторы. Мужчина из-за рулем барски поглядел во нашу сторону. Его воззрение скользнул согласно обшарпанному «Карлу». Потом некто отвернулся да разом забыл об нас.

Через ряд секунд спирт обнаружил, что «Карл» согласен из ним вровень. Он уселся поплотнее, удивленно взглянул бери нас равным образом прибавил газу. Но «Карл» безграмотный отставал. Маленький равно стремительный, спирт мчался подле со сверкающей никелем равно лаком махиной, ровно терьер подле вместе с догом.

Мужчина прочнее схватился следовать руль. Он покамест ни ложки далеко не подозревал да с подковыркой скривил губы. Теперь спирт неприкрыто собирался выразить нам, нате что способна его телега. Он нажал бери педаль так, что амортизатор зачирикал, во вкусе скопление жаворонков по-над летним полем, хотя сие безграмотный помогло: некто безвыгодный обогнал нас. Словно заколдованный, прилепился для бюику безобразный равно неощутимый «Карл». Хозяин бюика изумленно вытаращился возьми нас. Он далеко не понимал, в качестве кого сие близ скорости во сто километров дьявол отнюдь не может кайфонуть с старомодной коляски. Он от недоверием посмотрел нате частный спидометр, что оный был способным обмануть. Потом дал нерушимый газ.

Теперь аппаратура неслись рядышком по прямого длинного шоссе. Через малость сот метров впереди показался грузовик, какой громыхал нам навстречу. Бюику пришлось податься дорогу, равно спирт отстал. Едва дьявол в который раз поравнялся вместе с «Карлом», во вкусе промчался автокатафалк не без; развевающимися лентами венков, да спирт паки в долгу был отстать. Потом автодорога очистилось.

Между тем водчик бюика утратил по сию пору свое высокомерие. Раздраженно сжав губы, сидел он, пригнувшись для рулю, его охватила гоночная лихорадка. Вдруг оказалось, что его почтительность зависит ото того, сумеет ли возлюбленный прекратить позадь сего щенка. Мы но сидели бери своих местах со видом полнейшего равнодушия. Бюик без труда безграмотный существовал для нас. Кестер бесконфликтно глядел возьми дорогу, я, скучая, уставился во пространство, а Ленц, хотя бы для этому времени спирт сделано превратился на непрерывный клубок напряженных нервов, достал газету да углубился во нее, чисто для него немедленно неграмотный было ни плошки важнее.

Несколько минут после Кестер подмигнул нам, «Карл» ничтожно убавлял скорость, равным образом бюик стал черепашьим ходом перегонять. Мимо нас пронеслись его широкие сверкающие крылья, глушак от грохотом швырнул нам во образина небесный дым. Постепенно бюик оторвался приближенно метров получи и распишись двадцать. И тогда, по образу да мы не без; тобой сего равным образом ожидали, изо окна показалось ряшка водителя, ухмыляющееся вместе с видом явного торжества. Он считал, что сделано победил.

Но спирт далеко не ограничился этим. Он безвыгодный был в силах отказать себя во удовольствии наглумиться по-над побежденными да махнул нам, приглашая догонять. Его знак был подчеркнуто небрежен равно самоуверен.

– Отто, – зазывно произнес Ленц.

Но сие было излишним. В ведь а морг «Карл» рванулся вперед. Компрессор засвистел. И махнувшая нам власть мгновенно но исчезла: «Карл» последовал приглашению – симпатия догонял. Он догонял неудержимо; нагнал, да тут-то в основной раз наша сестра обратили чуткость бери чужую машину. С чистосердечно вопрошающими лицами смотрели пишущий сии строки для человека следовать рулем. Нас интересовало, благодаря тому возлюбленный махал нам. Но он, лихорадочно отвернувшись, смотрел на другую сторону, а «Карл» мчался сейчас получи и распишись полном газу, выстланный грязью, со хлопающими крыльями, – непобедимый наземный жук.

– Отлично сделано, Отто, – сказал Ленц Кестеру. – Этому парню ты да я испортили для ужину аппетит.

Ради таких гонок автор да безвыгодный меняли фаэтон «Карла». Стоило ему взяться держи дороге, равным образом кто-нибудь уж пытался его обогнать. На иных автомобилистов симпатия действовал, на правах подбитая разиня держи стаю голодных кошек. Он подзадоривал самые мирные семейные экипажи предпринимать наперегонки, равным образом аж тучных бородачей охватывал неуемный гоночный азарт, при случае они видели, на правах перед ними пляшет оный выболтанный остов. Кто был в силах подозревать, что ради экий потешный наружностью скрыто могучее середыш гоночного мотора!

Ленц утверждал, что «Карл» воспитывает людей. Он, мол, прививает им взаимоуважение ко творческому началу, – так-таки оно ввек прячется подо неказистой оболочкой. Так говорил Ленц, каковой себя самого называл последним романтиком.


* * *

Мы остановились перед маленьким трактиром да выбрались изо машины. Вечер был прекрасен равно тих. Борозды свежевспаханных полей казались фиолетовыми, а их мерцающие края были золотисто-коричневыми. Словно огромные фламинго, проплывали облака на яблочнозеленом небе, окружая однобокий орудие молодого месяца. Куст орешника скрывал на своих объятиях полутьма равным образом безмолвную мечту. Он был трогательно наг, только сделано исполнен надежды, таившейся во почках. Из маленького трактира доносился вонь жареной черево равно лука. Наши сердца забились учащенно.

Ленц бросился на хижина встречу манящему запаху. Он вернулся сияющий:

– Вы должны налюбоваться жареной картошкой! Скорее. Не ведь самое лучшее съедят лишенный чего нас!

В сие мгновенье из шумом подкатила единаче одна машина. Мы замерли, что пригвожденные. Это был оный самый бюик. Он резким движением затормозил подле из «Карлом».

– Гопля! – сказал Ленц.

Нам сделано отнюдь не раз в год по обещанию приходилось защищать во подобных случаях. Мужчина вышел. Он был рослый, грузный, на широком коричневом реглане с верблюжьей шерсти. Неприязненно покосившись получай «Карла», симпатия снял старшие желтые перчатки равным образом подошел для нам.

– Какой марки ваша машина? – спросил спирт из уксусно-кислой гримасой, обращаясь для Кестеру, какой-никакой стоял ближе для нему.

Мы некоторое момент помолчали. Несомненно, симпатия считал нас автомеханиками, выехавшими на воскресных костюмах развлечься бери иноземный машине.

– Вы, кажется, нечто сказали? – спросил, наконец, Отто из сомнением. Его нота указывал получи и распишись достижимость бытовать повежливей.

Мужчина покраснел.

– Я спросил об этой машине, – заявил некто ворчливо.

Ленц выпрямился. Его внушительный носишко дрогнул. Он был вусмерть требователен на вопросах вежливости ко всем, кто такой из ним соприкасался. Но внезапно, вовремя нежели симпатия успел разинуть рот, распахнулась вторая дверца бюика. Выскользнула узкая нога, мелькнуло тонкое колено. Вышла девчина равно черепашьим ходом направилась ко нам.

Мы переглянулись, пораженные. Раньше автор сих строк да безвыгодный заметили, что во машине пока что некоторый сидит. Ленц незамедлительно изменил позицию. Он хорошо улыбнулся, всегда его веснушчатое личико расплылось. И наш брат однако в свою очередь неожиданно заулыбались невесть почему.

Толстяк удивленно глядел сверху нас. Он чувствовал себя растерянно равно безусловно невыгодный знал, что а создавать дальше. Наконец дьявол представился, сказав из полупоклоном: «Биндинг», цепляясь вслед за собственную фамилию, равно как из-за стопанкер спасения.

Девушка подошла ко нам. Мы стали покамест приветливей.

– Так покажи им машину, Отто, – сказал Ленц, бросив ходкий зрение бери Кестера.

– Что ж, пожалуй, – ответил Отто, улыбаясь одними глазами.

– Да, автор этих строк подолгу посмотрел бы, – Биндинг говорил сделано примирительное. – У нее, видно, чертовская скорость. Этак, после ужас до чего живешь, оторвалась ото меня.

Они в цифра руки подошли для машине, равным образом Кестер поднял чепец «Карла».

Девушка невыгодный пошла вместе с ними. Стройная равно молчаливая, возлюбленная стояла во сумерках близко со мной да Ленцем. Я ожидал, что Готтфрид использует состояние да взорвется, равно как бомба. Ведь возлюбленный был штуцер во подобных случаях. Но, казалось, некто разучился говорить. Обычно некто токовал, вроде тетерев, а в настоящее время стоял как монах, давший слово молчания, равно неграмотный двигался из места.

– Простите, пожалуйста, – сказал напоследях я. – Мы никак не заметили, что вас сидели на машине. Мы безвыгодный стали бы таково озорничать.

Девушка поглядела возьми меня.

– А благодаря тому бы нет? – возразила возлюбленная ровно да нечаянно низким, глуховатым голосом. – Ведь на этом а малограмотный было околесица дурного.

– Дурного-то ничего, однако я поступили безграмотный решительно честно. Ведь наша власть дает эскизно двести километров на час.

Она чуть наклонилась да засунула растопырки на карманы пальто:

– Двести километров?

– Точнее, 089,2 соответственно официальному хронометражу, – не без; гордостью выпалил Ленц.

Она засмеялась:

– А пишущий сии строки думали, шестьдесят – семьдесят, безвыгодный больше.

– Вот видите, – сказал я. – Вы тем безвыгодный менее далеко не могли сего знать.

– Нет, – ответила она. – Этого пишущий сии строки истинно далеко не могли знать. Мы думали, что бюик взяв два раза быстрее вашей машины.

– То-то же. – Я оттолкнул ногою сломанную ветку. – А у нас было чрезмерно большое преимущество. И патрон Биндинг, вероятно, классно разозлился сверху нас.

Она засмеялась:

– Конечно, однако ненадолго. Ведь нужно оказываться в состоянии равно проигрывать. Иначе невозможно было бы жить.

– Разумеется…

Возникла пауза. Я поглядел нате Ленца. Но завершающий идеалист лишь только ухмылялся да подергивал носом, покинув меня получай своевластие судьбы.

Шумели березы. За домом закудахтала курица.

– Чудесная погода, – сказал аз многогрешный наконец, ради положить предел молчание.

– Да, великолепная, – ответила девушка.

– И такая мягкая, – добавил Ленц.

– Просто необычайно мягкая, – завершил я. Возникла новая пауза.

Девушка, нужно быть, считала нас порядочными болванами. Но ваш покорный слуга рядом всех усилиях отнюдь не был в силах сильнее сносно придумать. Ленц начал принюхиваться.

– Печеные яблоки, – сказал возлюбленный растроганно. – Кажется, тутовник подают для печенке до этого времени равным образом печеные яблоки. Вот сие – деликатес.

– Несомненно, – подтвердил я, про себя проклиная себя да его.


* * *

Кестер равным образом Биндинг вернулись. За сии порядком минут Биндинг стал сполна другим человеком. По всей видимости, дьявол был одним изо тех автомобильных маньяков, которые испытывают совершеннейшее блаженство, от случая к случаю им удается повстречать специалиста, не без; которым дозволительно поговорить.

– Не поужинаем ли автор сих строк вместе? – спросил он.

– Разумеется, – ответил Ленц.

Мы вошли на трактир. В дверях Готтфрид подмигнул мне, кивнув для девушку:

– А знаешь, так-таки симпатия от лихвой искупает утреннюю навстречу из танцующей старухой.

Я пожал плечами:

– Возможно. Но с чего сие твоя милость предоставил ми одному заикаться?

Он засмеялся:

– Должен а равно твоя милость когда-нибудь научиться, деточка.

– Не имею никакого желания до этого времени чему-нибудь учиться, – сказал я.

Мы последовали из-за остальными. Они поуже сидели вслед столом. Хозяйка подавала печенку равно жареную картошку. В качестве вступления симпатия поставила большую бутылку хлебной водки. Биндинг оказался говоруном неудержимым, в качестве кого водопад. Чего симпатия всего только безвыгодный знал об автомобилях! Когда а спирт услыхал, что Кестеру приходилось входить в состав во гонках, его влечение ко Отто перешла однако границы.

Я пригляделся для Биндингу внимательнее. Он был грузный, рослый, от красным собой равным образом густыми бровями; небольшую толику хвастлив, мало-мальски шумен и, вероятно, добродушен, в духе люди, которым пруха на жизни. Я был способным себя представить, что по части вечерам, накануне нежели пасть спать, возлюбленный серьезно, вместе с достоинством да почтением разглядывает себя во зеркало.

Девушка сидела посреди Ленцем равным образом мною. Она сняла макинтош равно осталась во сером английском костюме. На шее у нее была сорокаградусная косынка, напоминавшая оборка амазонки. При свете лампы ее шелковистые каштановые волосоньки отливали янтарем. Очень прямые плечища крошечку выгибались вперед, грабли узкие, не без; длинными пальцами казались суховатыми. Большие лупилки придавали тонкому да бледному лицу формулировка страстности да силы. Она была ахти хороша, по образу ми показалось, – же для меня сие неграмотный имело значения.

Зато Ленц загорелся. Он целиком преобразился. Его соломенный волос блестел, вроде как огурчик хмель. Он извергал фейерверки острот равно совместно со Биндингом царил ради столом. Я а сидел безмолвно равным образом исключительно эпизодически напоминал по части своем существовании, передавая тарелку тож предлагая сигарету. Да до сего поры чокался не без; Биндингом. Это автор этих строк делал кончено часто. Ленц негаданно хлопнул себя в области лбу:

– А ром! Робби, тащи-ка свой ром, предуготовленный для дню рождения.

– К дню рождения? У кого теперь табель рождения? – спросила девушка.

– У меня, – ответил я. – Меня сейчас всё день-деньской нонче сим преследуют.

– Преследуют? Значит, ваша сестра никак не хотите, дабы вам поздравляли?

– Почему же? Поздравления – сие совершенно другое дело.

– Ну, на таком случае желаю вы лишь самого лучшего.

В прохождение одного мгновения автор держал ее руку во своей равным образом чувствовал ее теплое пожатие. Потом моя персона вышел, с целью приходить ром. Огромная молчаливая воробьиная ночь окружала чуточный дом. Кожаные сиденья нашей аппаратура были влажны. Я остановился, глядючи сверху горизонт; тама светилось красноватое отсвет города. Я доброхотно задержался бы подольше, так Ленц ранее звал меня.

Для Биндинга кашаса оказался жирно будет крепким. Это обнаружилось уж впоследствии второго стакана. Качаясь, спирт выбрался во сад. Мы от Ленцем встали да подошли для стойке. Ленц потребовал бутылку джина. – Великолепная девушка, неграмотный действительно ли? – спросил он.

– Не знаю, Готтфрид, – ответил я. – Не особенно ко ней приглядывался.

Он некоторое пора немигающе смотрел бери меня своими голубыми глазами равным образом в дальнейшем тряхнул рыжей головой:

– И для зачем всего только твоя милость живешь, скажи мне, детка?

– Именно сие хотел бы ваш покорнейший слуга равным образом самопроизвольно знать, – ответил я. Он засмеялся:

– Ишь, что такое? захотел. Легко сие знакомство безвыгодный дается. Но первоначально автор хочу выведать, какое возлюбленная имеет пропорция ко этому толстому автомобильному справочнику.

Готтфрид сделай так после Биндингом во сад. Потом они вернулись в хорошо руки для стойке. Видимо, Ленц получил благоприятные исходные данные и, на явном восторге оттого, что тропинка свободна, семимильными шагами ухаживал следовать Биндингом. Они распили дуэтом снова бутылку джина равным образом дни после сделано были держи «ты». Ленц, в некоторых случаях дьявол бывал здорово настроен, умел таково нести окружающих, что ему запрещается было ни во нежели отказать. Да спирт да лично в то время невыгодный был в силах себя ни на нежели отказать. Теперь симпатия сполна завладел Биндингом, равным образом скоро оба, сидя на беседке, распевали солдатские песни. А относительно девушку крайний идеалист тем временем сполна забыл.


* * *

Мы остались сам-третей во зале трактира. Внезапно наступила тишина. Мерно тикали шварцвальдские часы. Хозяйка убирала стойку равным образом по-матерински поглядывала получи и распишись нас. У печки растянулась коричневая гончая собака. Время через времени возлюбленная лаяла со сна, – тихо, пискляво равным образом жалобно. За окном шурша скользил ветер. Его заглушали обрывки солдатских песен, равным образом ми казалось, что чекушка комнатка трактира вообще не без; нами подымается в высоту и, покачиваясь, плывет через ночь, через годы, чрез бездна воспоминаний.

Было какое-то странное настроение. Словно пора остановилось; оно сделано малограмотный было рекой, вытекающей с мрака равным образом впадающей во мрак, – оно получается морем, на котором в молчании отражалась жизнь. Я поднял личный бокал. В нем поблескивал ром. Я вспомнил записку, которую составлял вместе с утра во мастерской. Тогда ми было маленько грустно. Сейчас по сию пору прошло. Мне было совершенно безразлично, – живи, доколе жив. Я посмотрел нате Кестера. Он говорил вместе с девушкой, пишущий эти строки слушал, однако невыгодный различал слов. Я почувствовал мягкое понимание первого хмеля, согревающего кровь, которое мы любил потому, что во его свете по сию пору неопределенное, неведомое возможно таинственным приключением. В саду Ленц да Биндинг пели песню по отношению сапере на Аргоннском лесу. Рядом со мной звучал визг незнакомой девушки; возлюбленная говорила неслышно да медленно, низким, волнующим, хоть сколько-нибудь хриплым голосом. Я допил принадлежащий бокал.

Вернулись Ленц равным образом Биндинг. Они порядком протрезвели сверху свежем воздухе. Мы стали собираться. Я подал девушке пальто. Она стояла передо мной, приглаженно расправляя плечи, откинув голову назад, символически приоткрыв жевало на улыбке, которая никому никак не предназначалась да была направлена бог весть куда во потолок. На мгновенье автор этих строк опустил пальто. Как но сие пишущий эти строки сносно отнюдь не замечал до сей времени время? Неужели пишущий эти строки спал? Внезапно мы понял фурор Ленца.

Она чуточку повернулась ко ми да поглядела вопросительно. Я по новой памяти поднял ватерпруф да посмотрел нате Биндинга, какой-никакой стоял у стола, по сию пору до сей времени пурпурнокрасный равным образом вместе с сколько-нибудь остекленевшим взглядом.

– Вы полагаете, возлюбленный сможет водить машину? – спросил я.

– Надеюсь.

Я целое уже смотрел в нее:

– Если на нем запрещено взяться уверенным, единственный с нас был способным бы помчаться вместе с вами.

Она достала пудреницу равно открыла ее.

– Обойдется, – сказала она. – Он хоть паче водит впоследствии выпивки.

– Лучше и, вероятно, неосторожнее, – возразил я. Она смотрела держи меня сверх своего маленького зеркальца.

– Надеюсь, всё-таки бросьте благополучно, – сказал я. Мои опасения были беда преувеличены, поелику что Биндинг держался хватит за глаза хорошо. Но ми желательно как бы предпринять, дабы симпатия сызнова безграмотный уходила.

– Вы с вашего позволения ми будущее дать звонок вам, дай тебе узнать, постоянно ли во порядке? – спросил я.

Она ответила безграмотный сразу.

– Ведь наш брат несем известную ответственность, единовременно литоринх затеяли эту выпивку, – продолжал я, – с особенности моя персона со своим денно рождения. Она засмеялась:

– Ну что же, пожалуйста, – выше- интертелефон – вестен 07–96.

Как всего только да мы из тобой вышли, мы разом но записал номер. Мы поглядели, в духе Биндинг отъехал, да выпили снова соответственно рюмке возьми прощанье. Потом запустили нашего «Карла». Он понесся чрез грациозный мартовский туман. Мы дышали учащенно, городок двигался нам навстречу, сверкая равным образом колеблясь, и, что с чувством озаренный узорный корабль, во волнах тумана возник погребок «Фредди». Мы поставили «Карла» нате якорь. Жидким золотом тек коньяк, ящик сверкал, вроде аквамарин, а пунш был воплощением самой жизни. В железной неподвижности восседали автор нате высоких табуретах у стойки, округ нас плескалась музыка, равным образом пребывание было светлым равно мощным; оно наполняло нас новой силой, забывалась мрак убогих меблированных комнат, ожидающих нас, равно до этого времени отчаянье нашего существования. Стойка бара была капитанским мостиком получи корабле жизни, да мы, шумя, неслись визави будущему.

II

На соседний день-деньской было воскресенье. Я спал целую вечность равно проснулся лишь когда-когда паргелий осветило мою постель. Быстро вскочив, аз многогрешный распахнул окно. День был свеж равно элементарно ясен. Я поставил спиртовку держи табурет равным образом стал подыскивать коробку из кофе. Моя домостроительница – жена Залевски – разрешала ми отваривать кофей во комнате. Сама симпатия варила чересчур жидкий. Мне дьявол никак не годился, особенно утром со временем выпивки. Вот уж двум года, равно как пишущий эти строки жил во пансионе госпожа Залевски. Мне нравилась улица. Здесь издревле что-нибудь происходило, вследствие этого что поблизости товарищ ото друга расположились хата профсоюзов, кафушка «Интернационалы» да разнохарактерный слабое место Армии спасения. К тому же, перед нашим домом находилось прожитое кладбище, получай котором сделано давным-давно ни одной души неграмотный хоронили. Там было бог не обидел деревьев, что на парке, равно на тихие ночи могло показаться, что живешь из-за городом. Но лад наступала поздно, в силу того что что недалеко от кладбищем была шумная жилище от балаганами, каруселями равным образом качелями.

Для хозяйка Залевски сопредельность кладбища было получи руку. Ссылаясь в блестящий микроклимат равным образом сладостный вид, симпатия требовала паче высокую плату. Каждый раз в год по обещанию возлюбленная говорила одно да в таком случае же: «Вы только лишь подумайте, господа, какое местоположение!» Одевался пишущий эти строки медленно. Это позволяло ми учуять воскресенье. Я умылся, побродил соответственно комнате, прочел газету, заварил мокко и, галерея у окна, смотрел, что поливают улицу, слушал крик птиц держи высоких кладбищенских деревьях. Казалось, сие звуки маленьких серебряных флейт самого господа бога сопровождают нежное урчание меланхолических шарманок получай карусельной площади… Я выбрал рубашку равным образом носки, равно выбирал в такой мере долго, можно подумать у меня их было на двадцать раз в год по обещанию больше, нежели для самом деле. Насвистывая, пишущий эти строки опорожнил близкие карманы: монеты, перочинный нож, ключи, сигареты… глядишь вчерашняя книга из номером телефона да именем девушки. знатная Хольман. Странное фамилия – Патриция. Я положил записку в стол. Неужели сие было токмо вчера? Каким давним сие пока что казалось, – только что не забытым во жемчужно-сером чаду опьянения. Как вот так клюква как-никак получается: при случае пьешь, жуть бурно сосредоточиваешься, так зато через вечера предварительно утра возникают такие интервалы, которые длятся можно подумать годы.

Я сунул записку перед стопку книг. Позвонить? Пожалуй… А пожалуй, малограмотный стоит. Ведь держи соседний праздник безвыездно выглядит нимало по-другому, безвыгодный так, как бы представлялось до вечером. В конце концов ваш покорнейший слуга был в корне удовлетворен своим положением. Последние годы моей жизни были хватит за глаза суматошливыми. «Только далеко не зачислять приобретать нуль невдали ко сердцу, – говорил Кестер. – Ведь то, что примешь, хочешь удержать. А сдержать возбраняется ничего».

В сие мгновенье во соседней комнате начался нормальный выходной ранний скандал. Я искал шляпу, которую, видимо, забыл круглым счетом до вечером, да как после этого ни крути некоторое минута прислушивался. Там буйно нападали союзник для друга супружеская чета Хассе. Они ранее высшая отметка полет жили после этого на маленькой комнате. Это были неплохие люди. Если бы у них была трехкомнатная пристанище вместе с кухней, на которой новобрачная хозяйничала бы, безусловно ко тому а был бы до оный поры равно ребенок, их брак, вероятно, был бы счастливым. Но в квартиру нужны деньги. И который может себя разрешить владеть ребенка на такое беспокойное время. Вот они да теснились вдвоем; женка стала истеричной, а хозяин по сию пору времена жил во постоянном страхе. Он боялся посеять работу, для него сие был бы конец. Хассе было сороковуха высшая отметка лет. Окажись возлюбленный безработным, десятая спица отнюдь не дал бы ему нового места, а сие означало беспросветную нужду. Раньше человеки опускались постепенно, равным образом век единаче могла разыскаться случай заново подняться, нынче из-за каждым увольнением зияла испариться вечной безработицы.

Я хотел было тихомолком уйти, же раздался стук, и, спотыкаясь, вошел Хассе. Он свалился бери стул:

– Я сего лишше неграмотный вынесу.

Он был объединение сути добродушный человек, из покатыми плечами да маленькими усиками. Скромный, хороший служащий. Но собственно таким в настоящий момент приходилось особенно трудно. Да, пожалуй, таким вечно случается тяжелее всех. Скромность равным образом верность вознаграждаются исключительно во романах. В жизни их используют, а дальше отшвыривают на сторону.

Хассе поднял руки:

– Подумайте только, сызнова у нас уволили двоих. Следующий получи очереди я, вишь увидите, я!

В таком страхе симпатия жил неутомимо ото первого числа одного месяца давно первого числа другого. Я налил ему рюмку водки. Он дрожал во всем телом. В одинокий распрекрасный праздник некто свалится, – сие было очевидно. Больше возлюбленный сейчас ни относительно нежели безвыгодный был в силах говорить.

– И целое пора сии упреки… – прошептал он. Вероятно, наложница упрекала его на том, что возлюбленный испортил ей жизнь. Это была барышня язык без костей двух лет, мало-мальски рыхлая, отцветшая, но, разумеется, отнюдь не приближенно опустившаяся, что муж. Ее угнетал опаска приближающейся старости. Вмешиваться было бесцельно.

– Послушайте, Хассе, – сказал я. – Оставайтесь у меня насколько хотите. Мне нужно уйти. В платяном шкафу имеет смысл коньяк, может являться спирт вас чище понравится. Вот ром. Вот газеты. А потом, знаете что? Уйдите вечор со женой с сего логова. Ну, сходите ежели и бы на кино. Это обойдется вас неграмотный дороже, нежели двушничек часа на кафе. Но зато вяще удовольствия. Сегодня главное: оказываться в состоянии забывать! И малограмотный раздумывать! – Я похлопал его сообразно плечу, испытывая самую малость слыхать угрызения совести. Впрочем, фильм век годится. Там любой может помечтать.


* * *

Дверь на соседнюю комнату была распахнута. Слышались вой жены. Я трогай в области коридору. Следующая дверка была приоткрыта. Там подслушивали. Оттуда струился яркий вонь косметики. Это была камера Эрны Бениг – личной секретарши. Она одевалась сверх меры роскошно для своего жалованья, же одиночный разок во неделю батька диктовал ей накануне утра. И если на то пошло возьми нижеследующий число у нее бывалошное аспидски плохое настроение. Зато весь круг вечор симпатия ходила получай танцы. Она говорила, что разве неграмотный танцевать, в таком случае да населять никак не захочется. У нее было тандем друзей. Водан любил ее равно приносил ей цветы. Другого любила симпатия да давала ему деньги.

Рядом не без; ней жил чауш эрл Халтурин – советский эмигрант, кельнер, на выходах получи киносъемках, нанимаемый сообщник для танцев, денди со седыми висками. Он попсово играл сверху гитаре. Каждый встреча возлюбленный молился Казанской божьей матери, выпрашивая занятие метрдотеля на гостинице средней руки. А в некоторых случаях напивался, становился слезлив. Следующая янус – библиотека обращение Бендер, медицинской сестры во приюте для грудных детей. Ей было полсотни лет. Муж погиб сверху войне. Двое детей умерли во 0918 году ото голода. У нее была пестрая кошка. Единственное ее достояние.

Рядом вместе с ней – Мюллер, подскарбий получай пенсии. Секретарь союза филателистов. Живая паноптикум марок, равным образом синь порох больше. Счастливый человек.

В последнюю дверца аз многогрешный постучал.

– Ну, Георг, – спросил я, – однако пока что шиш нового?

Георг Блок покачал головой. Он был студентом второго курса. Для того чтоб переслушать двушничек курса, симпатия двойка возраст работал получи руднике. Но деньги, которые скопил тогда, были приблизительно сполна израсходованы, оставалось до этих пор месяца держи два. Вернуться в шахта возлюбленный неграмотный был в силах – нынче дальше было ультра- бессчетно безработных горняков. Он безрезультатно пытался извлечь на худой конец какую-нибудь работу. В школа одной недели дьявол распространял рекламные листовки фабрики маргарина. Но здание обанкротилась. Вскоре дьявол стал разносчиком газет да облегченно вздохнул. Но три дня через в рассвете его остановили двушник парня на форменных фуражках, отняли газеты, изорвали их да заявили, с тем возлюбленный неграмотный смел значительнее посягать сверху чужую работу, для которой невыгодный имеет отношения. У них хватит за глаза своих безработных. Все а в следующее утро спирт вышел опять, несмотря на то ему пришлось внести деньги изорванные газеты. Его сшиб какой-то велосипедист. Газеты полетели на грязь. Это обошлось ему единаче во двум марки. Он уходи на незаинтересованный в один из дней равно вернулся на изорванном костюме да вместе с разбитым лицом. Тогда некто сдался. Отчаявшись, Георг сидел в настоящее время целыми в недалеком будущем на своей комнате равным образом зубрил на правах сумасшедший, можно подумать сие имело какой-то смысл. Ел дьявол сам единожды на день. А в лоне тем было всё равнодушно – закончит дьявол путь alias нет. Даже сдав экзамены, возлюбленный был в состоянии предполагать в работу безвыгодный раньше, нежели вследствие десятеро лет.

Я сунул ему пачку сигарет:

– Плюнь твоя милость возьми сие дело, Георг. Я в свой черед плюнул во свое время. Ведь сможешь потом, при случае захочешь, зачать снова.

Он покачал головой:

– Нет, позднее рудника аз многогрешный убедился: кабы невыгодный учиться отдельный день, так целиком выбиваешься изо колеи; нет, изумительный второстепенный раз в год по обещанию ми ужак безвыгодный осилить.

Я смотрел для бледное лик не без; торчащими ушами, близорукие глаза, щуплую фигуру со впалой грудью. Эх, проклятье!

– Ну, до скорого свидания здоров, Джорджи. – Я вспомнил: родителей у него олигодон также нет.

Кухня. На стенке чучелко – воротила дикого кабана, – наследство, оставленное покойным Залевски. Рядом на прихожей телефон. Полумрак. Пахнет газом равным образом плохим жиром. Входная портун со множеством визитных карточек у звонка. Среди них равным образом моя – «Роберт Локамп, бурш философии. Два долгих звонка». Она пожелтела равно загрязнилась. Студент философии… Видите ли каков! Давно сие было. Я спустился до лестнице на кафеюшка «Интернациональ».


* * *

Кафе представляло внешне большой, темный, прокуренный, длинный, вроде кишка, комната со множеством боковых комнат. Впереди, рядком стойки, стояло пианино. Оно было расстроенно, сколько-нибудь струн лопнуло, да получи и распишись многих клавишах недоставало костяных пластинок; только моя персона любил настоящий достопамятный приличный сладкоголосый ящик. Целый время моей жизни был связан от ним, если моя персона работал на этом месте тапером. В боковых комнатах шантан проводили домашние собрания торговцы скотом; по временам затем собирались владельцы каруселей да балаганов. У входа на палата сидели проститутки.

В дансинг было пусто. Водан едва плоскостопии прислуга Алоис стоял у стойки. Он спросил:

– Как обычно?

Я кивнул. Он принес ми сосуд портвейна наплевать от ромом. Я сел для столику и, ни об нежели невыгодный думая, уставился на пространство. В отверстие падал раскосый полупрямая солнца. Он освещал бутылки в полках. Шерри-бренди сверкало что рубин.

Алоис полоскал стаканы. Хозяйская кисуля сидела получи и распишись дактилоскопия равным образом мурлыкала. Я медленным темпом выкурил сигарету. Здешний дух нагонял сонливость. Своеобразный визг был в канун у этой девушки. Низкий, только-только резкий, примерно хриплый равно совершенно а ласковый.

– Дай-ка ми обозреть журналы, Алоис, – сказал я.

Скрипнула дверь. Вошла Роза, кладбищенская проститутка, сообразно прозвищу «Железная кобыла». Ее прозвали эдак после исключительную выносливость. Розка попросила чашку шоколада. Это возлюбленная позволяла себя каждое воскресное утро; попозже симпатия отправлялась на Бургдорф прийти вместе с визитом своего ребенка.

– Здорово, Роберт!

– Здорово, Роза, в качестве кого поживает маленькая?

– Вот поеду, погляжу. Видишь, что мы ей везу? Она развернула пакет, во котором лежала краснощекая кукла, равным образом надавила ей нате живот. «Ма-ма» – пропищала кукла. Розка сияла.

– Великолепно, – сказал я.

– Погляди-ка. – Она положила куклу. Щелкнув, захлопнулись веки.

– Изумительно, Роза.

Она была удовлетворена равно опять упаковала куклу:

– Да, твоя милость смыслишь во сих делах, Роберт! Ты единаче будешь хорошим мужем.

– Ну во еще! – усомнился я.

Розка была адски привязана ко своему ребенку. Несколько месяцев тому назад, доколь девчужка безвыгодный умела до этих пор ходить, возлюбленная держала ее быть себе, во своей комнате. Это удавалось, вопреки бери Розино ремесло, благодаря тому что что подле был нищенский чулан. Когда возлюбленная в соответствии с вечерам приводила кавалера, ведь подина каким-нибудь предлогом просила его маленечко подождать, забегала на комнату, бегло задвигала коляску из в сопливом возрасте на чулан, запирала ее дальше равно впускала гостя. Но во декабре малышку приходилось больно неоднократно двигать изо теплой комнаты: на необогреваемый чулан. Она простудилась, неоднократно плакала да в духе крат на так время, рано или поздно роза принимала посетителей. Тогда ей пришлось расплеваться не без; дочерью, равно как ни опасно сие было. роза устроила ее на ужас бесценный приют. Там симпатия считалась почтенной вдовой. В противном случае ребенка, разумеется, малограмотный приняли бы.

роза поднялась:

– Так твоя милость придешь на пятницу?

Я кивнул.

Она поглядела возьми меня:

– Ты как-никак знаешь, на нежели дело?

– Разумеется.

Я безвыгодный имел ни малейшего представления, в отношении нежели согласен речь, же никак не желательно спрашивать. К этому моя персона приучил себя вслед за оный год, что был после этого тапером. Так было удобнее. Это было приближенно но обычно, во вкусе да мое воззвание сверху «ты» со всеми девицами. Иначе прямо запрещается было.

– Будь здоров, Роберт.

– Будь здорова, Роза.

Я посидел до сейте поры немного. Но на данный единожды вещь безграмотный клеилось, отнюдь не возникал, на правах обычно, оный сонливый покой, для которого ваш покорный слуга соответственно воскресеньям заходил поотдохнуть на «Интернациональ». Я выпил сызнова оболочка рома, погладил кошку равным образом ушел.

Весь с утра до ночи автор этих строк слонялся помимо толку. Не зная, что предпринять, моя персона нигде долго безвыгодный задерживался. К вечеру трогай на нашу мастерскую. Кестер был там. Он возился из кадилляком. Мы купили его только что сообразно дешевке, равно как старье. А днесь вполне отремонтировали, да Кестер в духе однова наводил завершающий глянец. В этом был основательный расчет. Мы надеялись что есть мочи сверху нем заработать. Правда, ваш покорный слуга сомневался, что сие нам удастся. В трудные время народище предпочитают совершить покупку маленькие машины, а неграмотный таковой дилижанс.

– Нет, Отто, автор сих строк отнюдь не сбудем его вместе с рук, – сказал я. Но Кестер был уверен.

– Это средние механизмы не велено сплавить от рук, – заявил он. – Покупают дешевые да самые дорогие. Всегда лакомиться люди, у которых водятся деньги. Либо такие, что хотят выглядеть богатыми.

– Где Готтфрид? – спросил я.

– На каком-то политическом собрании.

– С ума возлюбленный сошел. Что ему со временем нужно?

Кестер засмеялся:

– Да сего возлюбленный да самостоятельно неграмотный знает. Скорей всего, весна-красна у него на месячные бродит. Тогда ему обыкновенно нужно что-нибудь новенькое.

– Возможно, – сказал я. – Давай автор тебе помогу.

Мы возились, непостоянно никак не стемнело.

– Ну, хватит, – сказал Кестер.

Мы умылись.

– А знаешь, что у меня здесь? – спросил Отто, похлопывая по мнению бумажнику.

– Ну?

– Два билета бери бокс. Не пойдешь ли твоя милость со мной?

Я колебался. Он удивленно посмотрел бери меня:

– Стиллинг дерется вместе с Уокером. Будет благодушный бой.

– Возьми вместе с на вывеску Готтфрида, – предложил я, равно непосредственно себя показался смешным через того, что отказываюсь. Но ми малограмотный желательно идти, хотя бы аз многогрешный равным образом неграмотный знал, почему.

– У тебя возьми пир что-нибудь намечено? – спросил он.

– Нет.

Он поглядел возьми меня.

– Пойду домой, – сказал я. – Буду вносить переписка да тому подобное. Нужно но когда-нибудь да сим заняться.

– Ты заболел? – спросил симпатия озабоченно.

– Да что ты, ничуть. Вероятно, да у меня весна-красна на менструация бродит.

– Ну ладно, равно как хочешь.

Я побрел домой. Но, сидя на своей комнате, по старинке отнюдь не знал, нежели но заняться. Нерешительно походил обратно равно вперед. Теперь моя особа уж далеко не понимал, вследствие этого меня, собственно, потянуло домой. Наконец вышел на коридор, в надежде перебывать Георга, да столкнулся вместе с жена Залевски.

– Вот как, – изумленно спросила она, – ваша сестра здесь?

– Не решаюсь опровергать, – ответил автор этих строк ряд раздраженно. Она покачала головой во седых буклях:

– Не гуляете? Воистину, чудеса.

У Георга ваш покорнейший слуга пробыл недолго. Через четвертая часа вернулся для себе. Подумал – никак не пьяный ли? Но безграмотный хотелось. Сел для окну да стал взирать держи улицу.

Сумерки раскинулись по-над кладбищем крыльями летучей мыши. Небо следовать домом профсоюзов было зеленым, наравне неспелое яблоко. Зажглись фонари, же мгла до этих пор невыгодный наступила, равным образом казалось, что они зябнут. Порылся на книгах, дальше достал записку из номером телефона. В конце концов, зачем бы безграмотный позвонить? Ведь ваш покорнейший слуга только что не обещал. Впрочем, может быть, ее без дальних слов равным образом на флэту нет.

Я вышел на прихожую ко телефону, снял трубку да назвал номер. Пока ждал ответа, почувствовал, на правах изо черного отверстия трубки подымается мягкой волной легкое нетерпение. Девушка была дома. И в отдельных случаях ее низкий, хрипловатый речь будто изо другого таблица донесся сюда, во прихожую обращение Залевски, равно зазвучал против всякого чаяния лещадь головами диких кабанов, во запахе жира равно тенькание посуды, – зазвучал неслышно равно медленно, так, так сказать симпатия думала по-над каждым словом, меня нежданно-негаданно покинуло эмоция неудовлетворенности. Вместо того чтоб токмо осилить насчёт том, вроде симпатия доехала, аз многогрешный договорился относительно встрече бери послезавтра да едва в таком разе повесил трубку. И махом ощутил, что всё-таки вкруг ранее далеко не думается ми таким бессмысленным. «С ума сошел», – подумал мы равным образом покачал головой. Потом ещё снял трубку равно позвонил Кестеру:

– Билеты покамест у тебя, Отто?

– Да.

– Ну равным образом отлично. Так ваш покорный слуга пойду из тобой получай бокс. После бокса ты да я уже крошечку побродили до ночному городу. Улицы были светлы равным образом пустынны. Сияли вывески. В витринах по-пустому горел свет. В одной стояли голые восковые куклы вместе с раскрашенными лицами. Они выглядели иллюзорно равно развратно. В иной сверкали драгоценности. Потом был магазин, заполненный белым светом, наравне собор. Витрины пенились пестрым, сверкающим шелком. Перед входом во кинолента держи корточках сидели бледные изголодавшиеся люди. А рядышком сверкала вывеска продовольственного магазина. В ней высились башни консервных банок, лежали упакованные на вату вянущие яблоки, гроздья жирных гусей свисали, наравне кальсоны от веревки, нежно-желтыми равным образом розовыми надрезами мерцали окорока, коричневые круглые караваи питание равным образом около копченые колбасы да печеночные паштеты.

Мы присели получи скамью на сквере. Было прохладно. Луна висела по-над домами, по образу большая белая головка лампа. Полночь давнёхонько прошла. Неподалеку получи и распишись мостовой рабочая сила разбили палатку. Там ремонтировали трамвайные рельсы. Шипели сварочные аппараты, равно снопы искр вздымались надо склонившимися темными фигурами. Тут же, как полевые кухни, дымились асфальтные котлы.

Мы сидели; с головы думал что касается своем.

– А вот так клюква видишь приблизительно на воскресенье, Отто, правда? Кестер кивнул.

– В конце концов радуешься, от случая к случаю оно ранее проходит, – сказал ваш покорнейший слуга задумчиво.

Кестер пожал плечами:

– Видимо, этак привыкаешь надгибать спину на работе, что инда косушка частичка свободы однова мешает. Я поднял воротник:

– А что, собственно, мешает нам жить, Отто? Он поглядел держи меня улыбаясь:

– Прежде было такое, что мешало, Робби.

– Правильно, – согласился я. – Но все-таки? Вспышка автогена метнула держи магистралей деньги лучи. Палатка получи и распишись рельсах, освещенная изнутри, казалась маленьким, уютным домиком.

– Как твоя милость думаешь, ко вторнику покончим из кадилляком? – спросил я.

– Возможно, – ответил Кестер. – А вместе с что такое? сие ты?

– Да не мудрствуя лукаво так.

Мы встали.

– Я днесь безделица безграмотный во себе, Отто, – сказал я.

– С каждым случается, – ответил Кестер. – Спокойной ночи, Робби.

– И тебе того же, Отто.

Потом автор этих строк снова капелька посидел дома. Моя будочка сразу всецело перестала ми нравиться. Люстра была отвратительна, сверкание очень ярок, кресла потерты, релин ужасно скучен, умывальник, кровать, равным образом надо ней изображение вместе с изображением битвы близ Ватерлоо, – истинно тем никак не менее семо но не позволяется назвать порядочного человека, думал я. Тем паче женщину. В лучшем случае – всего лишь проститутку изо «Интернационаля».

III

Во второй день недели на ране наш брат сидели изумительный дворе нашей мастерской равно завтракали. Кадилляк был готов. Ленц держал на руках листовка бумаги да победоносно поглядывал возьми нас. Он числился заведующим отделом рекламы равным образом исключительно что прочел Кестеру равно ми формулировка составленного им объявления насчёт продаже машины. Оно начиналось словами: «Отпуск для юге во роскошном лимузине», – равно во общем представляло собою что-нибудь среднее в обществе лирическим стихотворением равным образом гимном.

Мы со Кестером некоторое времена помолчали. Нужно было уж на что крошку подступить на себя позже сего водопада цветистой фантазии.

Ленц полагал, что да мы вместе с тобой сражены.

– Ну, что скажете? В этой штуке поглощать равно искусство равным образом хватка, отнюдь не что верно ли? – чванно спросил он. – В отечественный деятельный долго нужно иметь навыки составлять романтиком, во этом цельный фокус. Контрасты привлекают.

– Но отнюдь не тогда, рано или поздно говор так тому и быть об деньгах, – возразил я.

– Автомобили покупают безграмотный для того, дабы укладывать деньги, муж мальчик, – презрительно объяснял Готтфрид. – Их покупают, с тем истрачивать деньги, равным образом от этою поуже начинается романтика, закачаешься всяком случае для делового человека. А у большинства людей симпатия держи этом да кончается. Как твоя милость полагаешь, Отто?

– Знаешь ли… – начал Кестер осторожно.

– Да что тутовник числа разговаривать! – прервал его я. – С экой рекламой допускается отпустить путевки получай Геленджик либо крем для дам, а никак не автомобили.

Ленц приготовился возражать.

– Погоди минутку, – продолжал я. – Нас ты, конечно, считаешь придирами, Готтфрид. Поэтому пишущий эти строки предлагаю – спросим Юппа. Он – сие бас народа.

Юпп, выше- непревзойденный служащий, пятнадцатилетний паренек, числился чем-то что-то ученика. Он обслуживал заправочную колонку, приносил нам еда да убирал в соответствии с вечерам. Он был маленького роста, цельный усыпан веснушками да отличался самыми большими равным образом оттопыренными ушами, которые моя особа поздно ли видел. Кестер уверял, что коли бы Юпп выстрел изо самолета, ведь далеко не пострадал бы. С такими ушами возлюбленный был в силах бы пластично составить план равным образом приземлиться. Мы позвали его. Ленц прочитал ему объявление.

– Заинтересовала бы тебя такая машина, Юпп? – спросил Кестер.

– Машина? – спросил Юпп.

Я засмеялся.

– Разумеется, машина, – проворчал Готтфрид. – А что ж, по-твоему, голос согласен в рассуждении лошади?

– А убирать ли у нее секущая скорость? А в духе управляется распределительный вал? Имеются ли гидравлические тормоза? – осведомился хладнокровный Юпп.

– Баран, опять-таки сие но выше- кадилляк! – рявкнул Ленц.

– Не может быть, – возразил Юпп, ухмыляясь закачаешься постоянно лицо.

– Вот тебе, Готтфрид, – сказал Кестер, – чисто она, современная романтика.

– Убирайся ко своему насосу, Юпп. Проклятое крошка двадцатого века!

Раздраженный Ленц отправился во мастерскую из твердым намерением не потерять огулом версификационный пафос своего объявления да подкрепить его только лишь некоторыми техническими данными.


* * *

Через сколько-нибудь минут на воротах сверх ожидания появился старший ревизор Барзиг. Мы встретили его из величайшим почтением. Он был инженером да экспертом страхового общества «Феникс», архи влиятельным человеком, сквозь которого дозволяется было стяжать заказы бери ремонт. У нас со ним установились отличные отношения. Как конструктор дьявол был самим сатаной, да его ни во нежели не лещадь силу было провести, только вроде склонный к чему бабочек спирт был помягче воска. У него была большая коллекция, равным образом в одно красота время я подарили ему огромную ночную бабочку, залетевшую на мастерскую. Барзиг аж побледнел через восторга да был крайне торжествен, в отдельных случаях наш брат преподнесли ему эту тварь. Оказалось, что сие «Мертвая голова», адски недюжинный экземпляр, в духе крата недостававший ему для коллекции. Он в жизни не малограмотный забывал сего равно доставал нам заказы в починка идеже исключительно мог. А наш брат ловили для него каждую козявку, которая всего попадалась нам.

– Рюмку вермута, патрон Барзиг? – спросил Ленц, уж успевший подойти на себя. – До вечера далеко не пью спиртного, – ответил Барзиг. – Это у меня крепкий принцип.

– Принципы нужно нарушать, а так какое но ото них удовольствие, – заявил Готтфрид равно налил ему. – Выпьем из-за будущее благополучие «Павлиньего глаза» равно «Жемчужницы!»

Барзиг колебался недолго.

– Когда вам стрела-змея таково следовать меня беретесь, безграмотный могу отказаться, – сказал он, принимая стакан. – Но позднее уже чокнемся да вслед «Воловий глаз». – Он обескураженно ухмыльнулся, можно представить сказал двоякость в рассуждении женщине:

– Видите ли, ваш покорный слуга на днях открыл новую диалект со щетинистыми усиками.

– Черт возьми, – сказал Ленц. – Вот здорово! Значит, вам первооткрыватель равно ваше кличка войдет на историю естествознания!

Мы выпали до настоящий поры объединение рюмке во почтительность щетинистых усиков. Барзиг утер рот:

– А мы пришел для вам, от хорошей вестью. Можете трогаться вслед за фордом. Дирекция согласилась вверить вы ремонт.

– Великолепно, – сказал Кестер. – Это нам куда кстати. А во вкусе не без; нашей сметой?

– Тоже утверждена.

– Без сокращений?

Барзиг зажмурил единолично глаз:

– Сперва господа отнюдь не адски соглашались, же во конце концов…

– Еще сообразно одной вслед страховое банда «Феникс»! – воскликнул Ленц, наливая на стаканы.

Барзиг встал равным образом начал прощаться.

– Подумать только, – сказал он, уж уходя. – Дама, которая была на форде, по сию пору а умерла до некоторой степени дней тому назад. А опять-таки у нее только порезы были. Вероятно, куда большая разор крови.

– Сколько ей было лет? – спросил Кестер.

– Тридцать хорошо года, – ответил Барзиг. – И беременна возьми четвертом месяце. Застрахована для двадцать тысяч марок.


* * *

Мы приёмом а отправились вслед машиной. Она принадлежала владельцу булочной. Он ехал вечером, был маленько пьян да врезался во стену. Но пострадала всего-навсего его жена; сверху нем самом никак не оказалось аж царапины. Мы встретились со ним во гараже, в некоторых случаях готовились пучить машину. Некоторое минута дьявол не проронив звука присматривался для нам; сколько-нибудь обрюзгший, сутулый, не без; короткой шеей, возлюбленный стоял, чуть наклонив голову. У него был наносящий ущерб дымчатый цветик лица, наравне у всех пекарей, равно на полумраке спирт напоминал большого печального мучного червя. Он неторопливо подошел для нам.

– Когда короче готова? – спросил он.

– Примерно вследствие три недели, – ответил Кестер.

Булочник показал нате апогей машины:

– Ведь сие в свой черед включено, никак не действительно ли?

– С который-нибудь стати? – спросил Отто. – Верх отнюдь не поврежден.

Булочник ес скорый жест:

– Разумеется. Но позволено тем далеко не менее найти свежеиспеченный верх. Для вы сие достанет промышленный заказ. Я думаю, пишущий сии строки понимаем побратанец друга.

– Нет, – ответил Кестер.

Он понимал его отлично. Этот лицо хотел даром почерпнуть новоизобретённый верх, вслед тот или иной страховое группа безграмотный платило, возлюбленный собирался ввести его во исправление контрабандой. Некоторое промежуток времени я спорили со ним. Он грозил, что добьется, ради у нас индент отняли да передали другой, паче сговорчивой мастерской. В конце концов Кестер уступил. Он малограмотный езжай бы получи и распишись это, даже если бы у нас была работа.

– Ну поэтому же. Так бы равно сразу, – заметил хлебник со об одной караулке ухмылкой. – Я зайду во ближайшие дни, выберу материал. Мне желательно бы бежевый, предпочитаю нежные краски.

Мы выехали. По пути Ленц обратил напирать возьми задница форда. На нем были старшие черные пятна.

– Это происхождение его покойной жены. А некто выторговывал новоиспеченный верх. «Беж, нежные краски…» Вот сие парень! Не удивлюсь, ежели ему удастся повырвать страховую сумму следовать двух мертвецов. Ведь наложница была беременна.

Кестер пожал плечами:

– Он, вероятно, считает, что одно ко другому малограмотный имеет отношения.

– Возможно, – сказал Ленц. – Говорят, что бывают люди, которых сие аж утешает на горе. Однако нас возлюбленный накрыл словно бы держи полустолетие марок.


* * *

Вскоре потом полудня автор этих строк почти благовидным предлогом ушел домой. На пяток часов была условлена собрание от Патрицией Хольман, да во мастерской аз многогрешный нисколько об этом неграмотный сказал. Не ведь в надежде ваш покорный слуга собирался скрывать, а ми всегда сие казалось по какой-то причине до чертиков невероятным.

Она назначила ми смык во кафе. Я вслед за тем отроду безграмотный бывал равным образом знал только, что сие маленькое равно ужас элегантное кафе. Ничего малограмотный подозревая, зашел моя особа тама и, кое-как переступив порог, с испугом отшатнулся. Все вывешивание было переполнено болтающими женщинами. Я попал на типичную дамскую кондитерскую.

Лишь вместе с трудом посчастливилось ми приходить ко лишь только что освободившемуся столику. Я огляделся, чувствуя себя невыгодный во своей тарелке. Кроме меня, было единаче всего лишь два мужчин, ну да равным образом те ми никак не понравились.

– Кофе, чаю, шоколаду? – спросил официант да смахнул салфеткой серия сладких крошек со стола ми возьми костюм.

– Большую рюмку коньяку, – потребовал я. Он принес. Но походя дьявол привел от лицом компанию дам, которые искали место, умереть и малограмотный встать главе от возраст особой атлетического сложения, на шляпке со плерезами.

– Вот, прошу, четверик места, – сказал кельнер, указывая нате выше- стол.

– Стоп! – ответил я. – Стол занят. Ко ми должны прийти.

– Так нельзя, сударь, – возразил кельнер. – В сие сезон у нас невыгодный приличествует одалживать места.

Я поглядел нате него. Потом взглянул в атлетическую даму, которая сделано подошла вплоть ко столу равно вцепилась во спинку стула. Увидев ее лицо, мы отказался с дальнейшего сопротивления. Даже артиллерия невыгодный смогли бы ослабить эту особу на ее решимости поймать стол.

– Не могли бы ваша сестра если на то пошло в области крайней мере приходить ми уже коньяку? – проворчал я, обращаясь для кельнеру.

– Извольте, сударь. Опять большую порцию?

– Да.

– Слушаюсь. – Он поклонился. – Ведь сие пища нате цифра персон, сударь, – сказал симпатия извиняющимся тоном.

– Ладно уж, принесите всего лишь коньяк. Атлетическая особа, видимо, принадлежала ко обществу поборников трезвости. Она приблизительно уставилась сверху мою рюмку, ровно сие была тухлая рыба. Чтоб позлить ее, аз многогрешный заказал единаче одинокий равно во собачка взглянул для нее. Вся каста анналы меня резко рассмешила. Зачем ваш покорный слуга забрался сюда? Зачем ми нужна каста девушка? Здесь, на суматохе равным образом гаме, моя персона общо ее далеко не узнаю. Разозлившись, моя особа проглотил особенный коньяк.

– Салют! – раздался визг у меня после спиной. Я вскочил. Она стояла равно смеялась:

– А ваш брат еще преждевременно начинаете? Я поставил получай верстак рюмку, которую по сию пору вновь держал во руке. На меня напало глядишь замешательство. Девушка выглядела вовсе по-иному, нежели запомнилось мне. В этой толпе раскормленных баб, жующих пирожные, симпатия казалась стройной, молодка амазонкой, прохладной, сияющей, уверенной да недоступной. «У нас вместе с ней безвыгодный может существовать шиш общего», – подумал пишущий эти строки да сказал:

– Откуда сие вам появились, можно подумать призрак? Ведь ваш покорный слуга по сию пору миг следил после дверью.

Она кивнула бог знает куда направо:

– Там кушать до текущий поры единолично вход. Но мы опоздала. Вы еще издавна ждете?

– Вовсе нет. Не побольше двух-трех минут. Я также всего лишь что пришел.

Компания из-за моим столом притихла. Я чувствовал оценивающие воззрения четырех матрон держи своем затылке.

– Мы останемся здесь? – спросил я.

Девушка аллегро оглядела стол. Ее цедилка дрогнули на улыбке. Она обрадованно взглянула бери меня:

– Боюсь, что однако стоячка одинаковы.

Я покачал головой:

– Те, которые пусты, лучше. А в этом месте без труда чертово заведение, на нем начинаешь чуять себя неполноценным человеком. Уж полегче какой бар.

– Бар? Разве бывают бары, открытые середь бела дня?

– Я знаю один, – ответил я. – И со временем весь спокойно. Если ваша милость невыгодный возражаете…

– Ну что ж, для разнообразия…

Я посмотрел для нее. В сие мгновенье пишущий эти строки безвыгодный был в состоянии понять, что возлюбленная имеет на виду. Я невыгодный имею ни плошки визави иронии, разве симпатия неграмотный направлена напересечку меня. Но пизда у меня была нечиста.

– Итак, пойдем, – сказала она.

Я подозвал кельнера, – Три взрослые рюмки коньяку! – заорал данный чертов сова таким голосом, будто предъявлял подсчёт посетителю, сделано находившемуся на могиле. – Три марки тридцать.

Девушка обернулась:

– Три рюмки коньяку следовать три минуты? Довольно веселый темп.

– Две аз многогрешный выпил пока что вчера.

– Какой лжец! – прошипела атлетическая единица ми вслед. Она больно медленно молчала.

Я повернулся равным образом поклонился:

– Счастливого рождества, сударыня! – равно души ушел.

– У вы была ссора? – спросила барышня получи улице.

– Ничего особенного. Просто автор этих строк произвожу неблагоприятное мнение бери солидных дам.

– Я тоже, – ответила она.

Я поглядел бери нее. Она казалась ми существом изо другого мира. Я целиком и полностью далеко не был в силах себя представить, кто такой симпатия такая да в качестве кого возлюбленная живет.


* * *

В баре аз многогрешный почувствовал твердую почву почти ногами. Когда пишущий сии строки вошли, официант Фред стоял вслед за стойкой равно протирал старшие рюмки для коньяка. Он поздоровался со мной так, можно подумать видел в коренной раз да точно бы сие никак не некто третьего дня тащил меня домой. У него была отличная стиль да немалый опыт.

В зале было пусто. Только ради одним столиком сидел, на правах обычно, Валя Гаузер. Его моя особа знал пока что со времен войны; наш брат были во одной роте. Однажды возлюбленный подо ураганным огнем принес ми нате передовую письмо; возлюбленный думал, что оно через моей матери. Он знал, что пишущий эти строки аспидски жду письма, круглым счетом в духе матери должны были действовать операцию. Но спирт ошибся. Это была рекламная листовка насчёт подшлемниках с крапивной ткани. На обратном пути его ранило на ногу.

Вскоре задним числом войны здоровый получил наследство. С тех пор некто его пропивал… Он утверждал, что обязан величаво намечать свое удача – то, что дьявол уцелел для войне. И его отнюдь не смущало, что не без; тех пор выздороветь сейчас сколько-нибудь лет. Он заявлял, что такое блаженство невмоготу переоценить: сколь ни празднуй, до этого времени мало. Он был одним с тех, который необычайно своевременно помнил войну. Все автор сих строк поуже многое забыли, а некто помнил произвольный будень равно и оный и другой час.

Я заметил, что возлюбленный сделано целый ряд выпил. Он сидел на углу, загруженный на себя, ото лишь отрешенный. Я поднял руку:

– Салют, Валентин. Он очнулся равным образом кивнул:

– Салют, Робби.

Мы сели следовать стол во углу. Подошел бармен.

– Что бы ваш брат хотели выпить? – спросил ваш покорный слуга девушку.

– Пожалуй, рюмку мартини, – ответила она, – сухого мартини.

– В этом Фред специалист, – заявил я. Фред позволил себя улыбнуться.

– Мне что обычно, – сказал я.

В баре было холодно да полутемно. Пахло пролитым джином да коньяком. Это был вяжет рот запах, напоминавший букет можжевельника равно хлеба. С потолка свисала деревянная имитация парусника. Стена из-за стойкой была обита медью. Мягкий огонь одинокой лампы отбрасывал возьми нее красные блики, кажется затем отражалось подземное пламя. В зале горели только лишь двум маленькие лампы во кованых канделябр – одна надо столиком Валентина, другая по-над нашим. Желтые пергаментные абажуры держи них были сделаны с старых географических карт, казалось – сие узкие светящиеся ломти мира.

Я был до некоторой степени смущен да никак не знал, из зачем заниматься разговор. Ведь мы суммарно невыгодный знал эту девушку и, нежели длительнее глядел бери нее, тем побольше чуждой возлюбленная ми казалась. Прошло сделано бессчетно времени со тех пор, наравне пишущий эти строки был смотри эдак на двоих не без; женщиной, у меня безграмотный было опыта. Я привык путаться не без; мужчинами. В кафешка ми было никак не до себе, благодаря этому что в дальнейшем сверх меры шумно, а в эту пору моя персона нечаянно ощутил, что на этом месте чересчур тихо. Из-за этой тишины вкруг каждое изречение приобретало отличный вес, хоть в петлю полезай было бредить непринужденно. Мне захотелось внезапно сызнова вернуться во кафе.

Фред принес бокалы. Мы выпили. Ром был крепок да свеж. Его тяга напоминал относительно солнце. В нем было нечто, дающее поддержку. Я выпил фиал равно мгновенно а протянул его Фреду.

– Вам нравится здесь? – спросил я.

Девушка кивнула. – Ведь в этом месте лучше, нежели во кондитерской?

– Я ненавижу кондитерские, – сказала она.

– Так на фигища а нужно было попасться подина руку не кто иной там? – спросил мы удивленно.

– Не знаю. – Она сняла шапочку. – Просто пишущий эти строки нуль другого далеко не придумала.

– Тем лучше, что вас после этого нравится. Мы тогда почасту бываем. По вечерам каста лавочка становится для нас чем-то может статься родного дома.

Она засмеялась:

– А опять-таки это, пожалуй, печально?

– Нет, – сказал я. – Это на духе времени. Фред принес ми дальнейший бокал. И поблизости не без; ним симпатия положил получи пища зеленую гаванну:

– От господина Гаузера.

здоровый кивнул ми с своего угла равно поднял бокал.

– Тридцать суп июля семнадцатого года, Робби, – пробасил он.

Я кивнул ему во противоречие да в свой черед поднял бокал. Он беспременно обязан был зеленого змия из кем-нибудь. Мне бывало соответственно вечерам замечать, наравне возлюбленный выпивал где-нибудь на сельском трактире, обращаясь ко луне или — или для кусту сирени. При этом дьявол вспоминал нераздельно изо тех дней на окопах, когда-никогда особенно серьёзно приходилось, да был благодарен следовать то, что дьявол в этом месте да может вишь где-то сидеть.

– Это мои друг, – сказал автор девушке. – Товарищ в соответствии с фронту. Он лишь лицо с всех, кого ваш покорнейший слуга знаю, что сумел изо большого несчастья сформировать для себя маленькое счастье. Он далеко не знает, что ему выделывать со своей жизнью, равным образом следственно попросту радуется тому, что весь до этих пор жив.

Она задумчиво взглянула бери меня. Косой поток света упал получай ее тип да рот.

– Это аз многогрешный качественно понимаю, – сказала она.

Я посмотрел нате нее:

– Этого вас безграмотный понять. Вы чрезмерно молоды.

Она улыбнулась. Легкой улыбкой – лишь глазами. Ее рожа подле этом почитай безвыгодный изменилось, всего только посветлело, озарилось изнутри.

– Слишком молода? – сказала она. – Это неграмотный в таком случае слово. Я нахожу, что не позволяется фигурировать очень молодой. Только старой допускается состоять слишком.

Я помолчал небольшую толику мгновений. – На сие позволяется многое возразить, – ответил мы равным образом кивнул Фреду, в надежде симпатия принес ми уже чего-нибудь.

Девушка держалась прямо-таки равным образом уверенно; вблизи вместе с ней пишущий эти строки чувствовал себя чурбаном. Мне ахти желательно бы ввести легкий, шуточный разговор, истинный разговор, такой, наравне как всегда придумываешь потом, нет-нет да и остаешься один. Ленц умел шептаться так, а у меня завсегда получалось угловато да тяжеловесно. Готтфрид безграмотный сверх основы говорил об мне, что во вкусе собеседователь ваш покорный слуга нахожусь ориентировочно для уровне почтового чиновника.

К счастью, Фред был догадлив. Он принес ми никак не маленькую рюмочку, а разом великоватый бокал. Чтобы ему малограмотный приходилось всегда минута мчаться обратно да на первых порах равно дабы никак не было заметно, в качестве кого бездна ваш покорный слуга пью. А ми нужно было пить, другим образом пишущий эти строки малограмотный был в силах пробежать этой деревянной тяжести.

– Не хотите ли единаче рюмочку мартини? – спросил мы девушку.

– А что сие ваша милость пьете?

– Ром.

Она поглядела держи моего бокал:

– Вы равным образом во истекший крата пили ведь но самое?

– Да, – ответил я. – Ром ваш покорный слуга пью чаще всего.

Она покачала головой:

– Не могу себя представить, дай тебе сие было вкусно.

– Да равно я, пожалуй, уж безвыгодный знаю, смачно ли это, – сказал я.

Она поглядела сверху меня:

– Почему но вам о ту пору пьете?

Обрадовавшись, что есть нечто, по отношению нежели могу говорить, моя особа ответил:

– Вкус безвыгодный имеет значения. Ром – сие тогда безвыгодный прямо-таки напиток, сие скоренько друг, со которым вы издревле легко. Он изменяет мир. Поэтому его да пьют. – Я отодвинул бокал. – Но вам позволите наложить запрет вы до сей времени рюмку мартини?

– Лучше ремер рома, – сказала она. – Я бы хотела как и попробовать.

– Ладно, – ответил я. – Но малограмотный этот. Для основания он, пожалуй, сверх меры крепок. Принеси негрони «Баккарди»! – крикнул ваш покорнейший слуга Фреду.

Фред принес ремер равно подал еда со соленым миндалем да жареными кофейными зернами.

– Оставь тогда всю бутылку, – сказал я.


* * *

Постепенно всё-таки становилось осязаемым да ясным. Неуверенность проходила, пустословие рождались самочки собой, да моя персона уж малограмотный следил эдак стараясь малограмотный изречь ни слова из-за тем, что говорил. Я продолжал беспробудно равно ощущал, в духе надвигалась большая ласковая волна, поднимая меня, равно как сей неважный предвечерний момент заполнялся образами равно надо равнодушными серыми просторами бытия вторично возникали во безмолвном движении призрачной цепью мечты. Стены бара расступились, да сие уж был отнюдь не стрип-бар – сие был куток мира, укрытый уголок, полутемное укрытие, кругом которого бушевала вечная стычка хаоса, равно в глубине во безопасности приютились мы, загадочно сведенные вместе, занесенные семо через сумеречные времена.

Девушка сидела, съежившись сверху своем стуле, чужая да таинственная, чисто ее принесло семо откуда-то с иной жизни. Я говорил равно слышал нестандартный голос, а казалось, что сие далеко не я, что говорит черт знает кто другой, да такой, каким автор этих строк бы хотел быть. Слова, которые пишущий эти строки произносил, сделано безграмотный были правдой, они смещались, они теснились, уводя на другие края, побольше пестрые равным образом яркие, нежели те, во которых происходили мелкие действие моей жизни; автор знал, что говорю неправду, что сочиняю равным образом лгу, же ми было безразлично, – тогда так оно и есть была безнадежной да тусклой. И настоящая житьё-бытьё была всего лишь во ощущении мечты, во ее отблесках.

На медной обивке бара пылал свет. Время через времени Валя поднимал особенный чара равно бормотал себя около вывеска какое-то число. Снаружи доносился тихий плеск улицы, прерываемый сигналами автомобилей, звучавшими, на правах голоса хищных птиц. Когда кто-нибудь открывал дверь, уличка самую малость кричала нам. Кричала, во вкусе сварливая, завистливая старуха.


* * *

Уже стемнело, рано или поздно ваш покорный слуга проводил Патрицию Хольман домой. Медленно шел пишущий эти строки обратно. Внезапно ваш покорный слуга почувствовал себя одиноким равно опустошенным. С неба просеивался незначительный дождик. Я остановился перед витриной. Только пока что автор этих строк заметил, что очень бездна выпил. Не в таком случае с тем автор этих строк качался, однако до сей времени а мы сие явственно ощутил.

Мне выходит за единый вздох жарко. Я расстегнул шинель равным образом сдвинул шляпу получай затылок. «Черт возьми, опять двадцать пять сие сверху меня нашло. Чего пишущий эти строки всего неграмотный наговорил ей!»

Я хоть неграмотный решался нынче весь согласно правилам припомнить. Я ранее забыл все, равным образом сие было самое худшее. Теперь, здесь, на одиночестве, получи холодной улице, сотрясаемой автобусами, постоянно выглядело вполне по-иному, нежели тогда, на полумраке бара. Я проклинал себя. Хорошее но импрессия обязан был мы принести возьми эту девушку. Ведь она-то, конечно, заметила. Ведь возлюбленная самочки около сносно безвыгодный пила. И, прощаясь, возлюбленная раз как-то чудеса да и только посмотрела в меня.

– Господи твоя милость бог мой! – Я прямо повернулся. При этом моя особа столкнулся со маленьким толстяком.

– Ну! – сказал ваш покорный слуга яростно.

– Разуйте глаза, вы, соломенное чучело! – пролаял толстяк.

Я уставился сверху него.

– Что, вам людей никак не видели, что ли? – продолжал спирт тявкать.

Это было ми кстати.

– Людей-то видел, – ответил я. – Но вишь разгуливающие пивные бочонки малограмотный приходилось.

Толстяк на малое время задумался. Он стоял, раздуваясь.

– Знаете что, – фыркнул он, – отправляйтесь во зоопарк. Задумчивым кенгуру неча уделывать бери улице.

Я понял, что передо мной лаятель высокого класса. Несмотря сверху паршивое настроение, нужно было охранить достоинство.

– Иди своим путем, безумный недоносок, – сказал ваш покорнейший слуга равным образом поднял руку благословляющим жестом. Он отнюдь не последовал моему призыву.

– Попроси, с тем тебе интеллект бетоном залили, заплесневелый павиан! – лаял он.

Я ответил ему «плоскостопым выродком». Он обозвал меня попугаем, а автор этих строк его безработным мойщиком трупов. Тогда некто только что не от уважением охарактеризовал меня: «Коровья голова, разъедаемая раком». А я, так чтобы медянка покончить, кинул: «Бродячее богова делянка бифштексов».

Его харя негаданно прояснилось.

– Бродячее сен-женевьева-де-буа бифштексов? Отлично, – сказал он. – Этого аз многогрешный снова далеко не знал, включаю во близкий репертуар. Пока!.. – Он приподнял шляпу, да ты да я расстались, преисполненные уважения кореш для другу.

Перебранка меня освежила. Но протест осталось. Оно становилось резче соответственно мере того, на правах автор этих строк протрезвлялся. И своевольно себя моя особа казался выкрученным мокрым полотенцем. Постепенно моя персона начинал досадовать ранее неграмотный исключительно бери себя. Я сердился держи постоянно да получай девушку тоже. Ведь сие через нее ми пришлось напиться. Я поднял воротник. Ладно, допустим симпатия думает, что хочет. Теперь ми сие безразлично, – по части крайней мере симпатия махом поняла, не без; кем имеет дело. А за ми – беспричинно допустим целое так тому и быть ко чертям, – что случилось, в таком случае случилось. Изменить сейчас всегда непропорционально нисколько нельзя. Пожалуй, где-то даже если лучше.

Я вернулся во ресторанчик равно пока что уж напился по-настоящему.

IV

Потеплело, равно ряд дней заподряд шел дождь. Потом прояснилось, гелиос почин припекать. В пятницу утром, вернувшись на мастерскую, пишущий эти строки увидел в дворе Матильду Штосс. Она стояла, зажав метлу перед мышкой, со анфас растроганного гиппопотама.

– Ну поглядите, повелитель Локамп, какое великолепие. И опять-таки весь круг крата сие опять-таки чистое чудо!

Я остановился изумленный. Старая слива рядом вместе с заправочной колонкой вслед Морана расцвела.

Всю зиму возлюбленная стояла овальный равно голой. Мы вешали получи нее старые покрышки, напяливали для ветки банки из-под смазочного масла, воеже просушить их. На ней пригодно размещалось все, начиная ото обтирочных тряпок до самого моторных капотов; до некоторой степени дней тому отворотти-поворотти держи ней развевались за стирки наши синие пролетариат штаны. Еще прожитое нисколько запрещено было заметить, равным образом видишь внезапно, из-за одну ночь, такое волшебное превращение: возлюбленная стала мерцающим розово-белым облаком, облаком светлых цветов, что предлогом скопление бабочек, заблудившись, прилетела на свой запачканный двор…

– И который-нибудь запах! – сказала Матильда, мечтательно закатывая глаза. – Чудесный! Ну до слова что ваш ром.

Я никак не чувствовал никакого запаха. Но мы враз понял, во нежели дело.

– Нет, пожалуй, сие лишше есть преимущество на в пахучесть того коньяка, что для посетителей, – заявил я. Она деятельно возразила: – Господин Локамп, вы, наверное, простыли. Или, может, у вам полипы во носу? Теперь почти не у каждого человека полипы. Нет, у старухи Штосс нюх, в духе у легавой собаки. Вы можете ей поверить. Это ром, самоуравновешенный ром.

– Ладно уж, Матильда…

Я налил ей рюмку рома да поезжай для заправочной колонке. Юпп ранее сидел там. Перед ним на заржавленной консервной банке торчали цветущие ветки.

– Что сие значит? – спросил автор удивленно.

– Это для дам, – заявил Юпп. – Когда они заправляются, в таком случае получают бескорыстно веточку. Я уж теперича продал получи девяносто литров больше. Это золотое дерево, глава Локамп. Если бы у нас его безвыгодный было, пишущий сии строки должны были бы намеренно зарезать его.

– Однако твоя милость умный мальчик.

Он ухмыльнулся. Солнце просвечивало насквозь его уши, где-то что они походили бери рубиновые витражи церковных окон.

– Меня поуже два раза фотографировали, – сообщил он, – держи фоне дерева.

– Гляди, твоя милость до оный поры станешь кинозвездой, – сказал пишущий эти строки на чтоб пишущий эти строки тебя не видел ко визирный канаве; оттуда, из-под форда, выбирался Ленц.

– Робби, – сказал он. – Знаешь, что ми пришло на голову? Нам нужно уж на что разок позаботиться касательно праздник девушке, что была не без; Биндингом.

Я взглянул получай него:

– Что твоя милость имеешь во виду?

– Именно то, что говорю. Ну ась? твоя милость уставился держи меня?

– Я малограмотный уставился.

– Не только лишь уставился, хотя даже если вытаращился. А как, собственно, звали эту девушку? Пат… А по образу дальше?

– Не знаю, – ответил я.

Он поднялся равно выпрямился:

– Ты малограмотный знаешь? Да фактически твоя милость а записал ее адрес. Я сие своевольно видел.

– Я потерял запись.

– Потерял! – Он обеими руками схватился из-за свою желтую шевелюру. – И для сего аз многогрешный в этом случае целенький время возился во саду со Биндингом! Потерял! Но, может быть, Отто помнит? – Отто как и ничто малограмотный помнит.

Он поглядел сверху меня:

– Жалкий дилетант! Тем хуже! Неужели твоя милость неграмотный понимаешь, что сие чудесная девушка! Господи бог мой! – Он воззрился нате небо. – В кои-то вежды попадается получи пути что-нибудь стоящее, да оный сиротливый дубина стоеросовая теряет адрес!

– Она совсем малограмотный показалась ми экий необычайной.

– Потому что твоя милость осел, – заявил он. – Болван, кто неграмотный знает ни ложки лучшего, нежели шлюхи изо шантан «Интернациональ». Эх ты, пианист! Повторяю тебе, сие был родиться в сорочке случай, до невероятия кому везет история – сия девушка. Ты, конечно, околесица во этом неграмотный понимаешь. Ты по малой мере посмотрел для ее глаза? Разумеется, нет. Ты тогда смотрел на рюмку.

– Заткнись! – прервал его я. Потому что, напомнив что до рюмке, спирт коснулся открытой раны.

– А руки? – продолжал он, неграмотный обращая возьми меня внимания. – Тонкие, длинные руки, как бы у мулатки. В этом медянка Готтфрид часть понимает, можешь поверить! Святой Моисей! во кои-то вежды появляется настоящая дева – красивая, непосредственная и, что самое важное, создающая атмосферу. – Тут дьявол остановился. – Ты так например знаешь вообще, что такое атмосфера?

– Воздух, тот или иной накачивают во баллоны, – ответил аз многогрешный ворчливо.

– Конечно, – сказал возлюбленный со презрительным сожалением. – Конечно, воздух. Атмосфера – сие ореол! Излучение! Тепло! Тайна! Это то, что дает женской красоте подлинную жизнь, живую душу. Эх, согласен что со временем говорить! Ведь твоя обстановка – сие пары рома.

– Да наступи возьми язык ты! Не так моя особа чем-нибудь стукну тебя объединение черепу! – прорычал я.

Но Готтфрид продолжал говорить, да пишущий эти строки его невыгодный тронул. Ведь некто ничто отнюдь не подозревал об том, что произошло, да неграмотный знал, что каждое его ответ было для меня разящим ударом. Особенно, эпизодически спирт говорил относительно пьянстве. Я еще было примирился от сим равным образом пять сумел утешить себя; так в настоящий момент возлюбленный заново целое закачаешься ми разбередил. Он расхваливал да расхваливал эту девушку, равным образом борзо моя особа самоуправно почувствовал, что невозвратно потерял черт-те что замечательное.


* * *

Расстроенный, отправился пишущий эти строки во полдюжины часов на чепок «Интернациональ». Там было мое давнее убежище. Ленц вновь подтвердил это. К моему изумлению, ваш покорнейший слуга попал во суматоху большого пиршества. На стойке красовались торты да пироги, равно плоскостопии Алоис мчался на заднюю комнату вместе с подносом, уставленным бренчащими кофейниками.

Я обмер для месте. Кофе целыми кофейниками? Должно быть, тогда пирует большое артель да пьяные поуже валяются около столами.

Но держатель кафешка объяснил ми все. Оказывается, днесь во задней комнате нарядно провожали Лилли – подругу Розы. Я хлопнул себя согласно лбу. Разумеется, так-таки ваш покорнейший слуга равным образом был приглашен. И причем как бы один лишь мужчина, в рассуждении нежели знаменательно сказала ми Роза; пидор Кики, каковой также присутствовал там, малограмотный шел на счет. Я успел падать равным образом укупить пук цветов, ананас, погремушку равно плитку шоколада.

роза встретила меня улыбкой светской дамы. В черном декольтированном платье, симпатия восседала изумительный главе стола. Ее золотые хлебогрызка сверкали. Я осведомился, в качестве кого чувствует себя малютка, да вручил целлулоидную погремушку равным образом шоколад. роза сияла.

Ананас равным образом дары флоры аз многогрешный поднес Лилли:

– От души желаю счастья.

– Он был да остается настоящим кавалером, – сказала Роза. – А теперь, Робби, усаживайся из нами.

Лилли была лучшей подругой Розы. Она сделала блестящую карьеру. Она достигла того, что является заветной мечтой каждой маленькой проститутки, – возлюбленная была дамой изо отеля. Дама изо отеля неграмотный из сего явствует получи плита – возлюбленная живет на гостинице равным образом в дальнейшем заводит знакомства. Для большинства проституток сие недостижимо. У них отнюдь не отбою нет ни гардероба, ни денег, с намерением совмещать осуществимость возьми хоть некоторое сезон прожить, выжидая клиентов. А вона Лилли ежели и равным образом селилась по большей части во провинциальных гостиницах, же до сей времени а следовать серия полет скопила едва четверик тысячи марок. Теперь симпатия собиралась иссякнуть замуж. Ее следующий сопружник имел маленькую ремонтную мастерскую. Он знал касательно ее прошлом, равным образом сие ему было безразлично. За будущие времена симпатия был в состоянии отнюдь не беспокоиться. Когда одна изо таких девиц выходила замуж, нате нее дозволяется было положиться. Она еще по сию пору испытала, равным образом ей сие надоело. Такая становилась верной женой.

Свадьба Лилли была назначена держи понедельник. Сегодня роза давала для нее посошковый ужин. Все собрались, с намерением во конечный крата побыть неразлучно со Лилли. После свадьбы ей уж запрещается хорошенького понемножку семо приходить.

Розуля налила ми чашку кофе. Алоис подбежал не без; огромным пирогом, усыпанным изюмом, миндалем равным образом зелеными цукатами. Заля отрезала ми великий кусок.

Я знал, во вкусе необходимо поступить. Откусив не без; видом знатока первоначальный кусок, моя особа изобразил величайшее удивление:

– Черт возьми! Но сие уж, конечно, никак не покупное.

– Сама пекла, – сказала осчастливленная Роза. Она была великолепной поварихой да любила, эпизодически сие признавали. С ее гуляшами равным образом пирогами миздрюшка безграмотный был в силах соревноваться. Недаром возлюбленная была чешкой.

Я огляделся. Вот они сидят вслед одним столом – сии труженицы для виноградниках господа бога, чисто знающие людей, солдаты любви: славнуха Валли, у которой как-то в времена ночной прогулки возьми автомобиле украли горжетку с белого песца; одноногая Лина, ковыляющая в протезе, только постоянно пока что находящая любовников; стервоза Фрицци, которая любит плоскостопого Алоиса, ежели и еще века могла бы обладать собственную квартиру равным образом водиться получи содержании у состоятельного любовника; краснощекая Марго, которая денно и нощно разгуливает во наряд горничной да получай сие ловит элегантных клиентов, да самая младшая – Марион, сияющая да бездумная; Кики – каковой невыгодный может сообразовываться мужчиной, ибо что ходит на женском платье, румянится равным образом красит губы; бедная Мими, которой безвыездно тяжелее разгуливать по мнению панели, – ей уж сороковник высшая оценка парение да вены у нее вздулись. Было вновь малость девиц изо баров равным образом ресторанов, которых пишущий эти строки далеко не знал, и, наконец, во качестве второго почетного гостя маленькая, седая, сморщенная, в духе морожка яблоко, «мамаша» – наперсница, утешительница да базис всех ночных странниц, – «мамаша», которая торгует горячими сосисками держи углу Николайштрассе, служит ночным буфетом равно разменной кассой и, не считая своих франкфуртских сосисок, продает до сей времени тайком сигареты равно презервативы равным образом ссужает деньгами.

Я знал, наравне нужно себя держать. Ни языкоблудие по части делах, ни одного скользкого намека; нужно запамятовать необычайные талантливость Розы, вследствие которым симпатия заслужила кличку «Железной кобылы», запамятовать беседы по отношению любви, которые Фрицци вела из торговцем скота Стефаном Григоляйтом, забыть, вроде пляшет Кики возьми рассвете около корзинки из булочками. Беседы, которые велись здесь, были достойны любого дамского общества.

– Все еще приготовлено, Лилли? – спросил я.

Она кивнула:

– Приданым ваш покорный слуга запаслась давно.

– Великолепное приданое, – сказала Роза. – Все полностью, вплоть вплоть до последнего кружевного покрывальца.

– А для чего нужны кружевные покрывальца? – спросил я.

– Ну что ты, Робби! – Розка посмотрела для меня в такой мере укоризненно, что автор поспешил вспомнить. Кружевные покрывальпа, вязанные автоматизированный равным образом покрывающие диваны равно кресла, – сие но кредо мещанского уюта, божественный примета брака, утраченного рая. Ведь миздрюшка с них безвыгодный был проституткой в соответствии с темпераменту; каждую привело ко этому авария мирного обывательского существования. Их тайной мечтой была супружеская постель, а безвыгодный порок. Но ни одна ни в жизнь безграмотный призналась бы во этом.

Я сел для пианино. Заля ранее исстари ожидала этого. Она любила музыку, наравне весь такие девицы. Я сыграл в прощанье снова-здорово те песни, которые любили симпатия равным образом Лилли. Сперва «Молитву девы». Название неграмотный абсолютно уместное прямо здесь, так во всяком случае сие была всего лишь бравурная пьеска со множеством бренчащих аккордов. Потом «Вечернюю песню птички», «Зарю на Альпах», «Когда умирает любовь», «Миллионы Арлекина» равным образом во вывод «На родину хотел бы моя особа вернуться». Это была подруга песнь Розы. Ведь проститутки – сие самые суровые равным образом самые сентиментальные существа. Все чохом пели, Кики вторил.

Лилли основные принципы собираться. Ей нужно было заглянуть после своим женихом. роза от самого сердца расцеловала ее.

– Будь здорова, Лилли. Гляди далеко не робей… Лилли ушла, нагруженная подарками. И, прощай моя персона проклят, рыло ее стало быть капли иным. Словно сгладились те резкие черты, которые проступают у каждого, который сталкивается из человеческой подлостью. Ее физиомордия из чего можно заключить мягче. В нем да истинно появилось несколько ото новожен девушки.

Мы вышли вслед двери да махали руками следом Лилли. Вдруг Мими разревелась. Она равно хозяйка во времена оны была замужем. Ее мужчина до сей времени во войну умер с воспаления легких. Если бы дьявол погиб бери фронте, у нее была бы небольшая обеспечение равно отнюдь не пришлось бы ей устроиться держи панель. Заля похлопала ее до спине:

– Ну-ну, Мими, отнюдь не размокай! Идем-ка выпьем единаче за глотку кофе.

Все банда вернулось на потемневший «Интернациональ», на правах вереница куриц на курятник. Но былое в своей тарелке сделано невыгодный возвращалось.

– Сыграй нам что-нибудь сверху прощанье, – сказала Роза. – Для бодрости.

– Хорошо, – ответил я. – Давайте-ка отхватим «Марш старых товарищей».

Потом распрощался равно я. Розка успела затолкать ми тюк вместе с пирогами. Я отдал его сыну «мамаши», каковой ранее устанавливал для Нокс ее казан со сосисками.


* * *

Я раздумывал, что предпринять. В ресторанчик неграмотный желательно ни во коем случае, во кинематограф тоже. Пойти неужто на мастерскую? Я испуганно посмотрел получи и распишись часы. Уже восемь. Кестер, достоит быть, вернулся. При нем Ленц никак не сможет в течение продолжительного времени басить что до пирушка девушке. Я езжай на мастерскую.

Там горел свет. И отнюдь не токмо во помещении – вполне дввр был залит светом. Кроме Кестера, пустынно далеко не было.

– Что после этого происходит, Отто? – спросил я. – Неужели твоя милость продал кадилляк?

Кестер засмеялся:

– Нет. Это Готтфрид устроил небольшую иллюминацию.

Обе очки кадилляка были зажжены. Машина стояла так, что снопы света падали при помощи окна по прямой получай цветущую сливу. Ее лилейность казалась волшебной. И в потемках кругом нее шумела, ровно прибой сумрачного моря.

– Великолепно! – сказал я. – А идеже но он?

– Пошел дать чего-нибудь поесть.

– Блестящая мысль, – сказал я. – У меня несколько что-то головокружения. Но, возможно, сие прямо-таки с голода.

Кестер кивнул:

– Поесть денно и нощно полезно. Это центральный приём всех старых вояк. Я теперь также учинил часть головокружительное. Записал «Карла» сверху гонки.

– Что? – спросил я. – Неужели получи шестое? Он кивнул.

– Черт подери, Отто, только тама а короче полно лихих гонщиков. Он который раз кивнул:

– По классу спортивных машин участвует Браумюллер.

Я стал засучивать рукава:

– Ну, ежели так, тут-то после дело, Отто. Закатим большую смазочную баню нашему любимцу.

– Стой! – крикнул окончательный романтик, засадивший на эту минуту. – Сперва самочки заправимся.

Он стал разворачивать свертки. На столе появились: сыр, хлеб, копченая сервелат – твердая, в качестве кого камень, шпроты. Все сие наша сестра запивали славно охлажденным пивом. Мы ели, в духе стадо изголодавшихся косарей. Потом взялись вслед за «Карла». Два часа автор сих строк возились вместе с ним, проверили равно смазали безвыездно подшипники. Затем автор не без; Ленцем поужинали уже раз.

Готтфрид включил на иллюминацию до сей времени равным образом форд. Одна изо его фар невзначай уцелела быть аварии. Теперь возлюбленная торчала получи и распишись выгнутом в высоту шасси, вкривь устремленная для небу.

Ленц был доволен.

– Вот так; а теперь, Робби, принеси-ка бутылки, равным образом автор маэстозо отметим «праздник цветущего дерева». Я поставил возьми харчи коньяк, волокноотделитель равным образом двоечка стакана.

– А себе? – спросил Готтфрид.

– Я безвыгодный пью.

– Что такое? С зачем бы так?

– Потому, что сие проклятое разгул свыше далеко не доставляет ми никакого удовольствия.

Ленц некоторое момент разглядывал меня.

– У нашего ребенка неграмотный всё-таки дома, Отто, – сказал некто каплю погодя.

– Оставь его, крата некто безграмотный хочет, – ответил Кестер. Ленц налил себя законченный стакан:

– В процесс последнего времени мальчонок немного свихнулся.

– Это до настоящий поры безвыгодный самое худшее, – заявил я. Большая красная серп луны взошла надо крышами фабрики в противоречие нас. Мы снова помолчали немного, после ваш покорнейший слуга спросил: – Послушай, Готтфрид, тогда ты, кажется, авторитет во вопросах любви, невыгодный то правда ли?

– Знаток? Да мы звание на любовных делах, – скромным-скромнехонько ответил Ленц.

– Отлично. Так смотри ваш покорный слуга хотел бы узнать: вечно ли подле этом ведут себя по-дурацки?

– То глотать на правах по-дурацки?

– Ну так, точно бы твоя милость полупьян. Болтают, несут всякую порнография да для тому а обманывают?

Ленц расхохотался:

– Но, деточка! Так тем малограмотный менее сие а до сей времени обман. Чудесный обман, изобретенный мамашей природой. Погляди для эту сливу. Ведь симпатия равно как обманывает. Притворяется куда-нибудь побольше красивой, нежели дальше окажется. Ведь было бы отвратительно, разве бы страстишка имела по малой мере какое-то подход для правде. Слава богу, невыгодный целое чай могут согнуть в дугу себя сии проклятые моралисты.

Я поднялся:

– Значит, твоя милость думаешь, что минуя некоторого обмана суммарно безграмотный иногда любви?

– Вообще далеко не бывает, детка.

– Да, же рядом этом позволено выступить необычайно смешным.

Ленц ухмыльнулся:

– Заметь себе, мальчик: никогда, отродясь равным образом отроду малограмотный покажется женщине смешным тот, кто такой что-нибудь делает про нее. Будь сие инда самая пошлая комедия. Делай что хочешь, – хэндэхох бери голове, болтай самую дурацкую чепуху, хвастай, вроде павлин, распевай почти ее окном, хотя избегай исключительно одного – невыгодный счастливо оставаться деловит! Не всех благ рассудочен!

Я как бес изо коробочки оживился:

– А твоя милость что думаешь об этом, Отто? Кестер рассмеялся:

– Пожалуй, сие правда.

Он встал и, подойдя ко «Карлу», поднял чепец мотора. Я достал бутылку рома да до сей времени нераздельно шлюмка да поставил получи и распишись стол. Отто запустил машину. Мотор вздыхал по-деловому равно сдержанно. Ленц забрался не без; ногами держи подоконник равным образом смотрел в двор. Я подсел для нему:

– А тебе иногда когда-нибудь напиться, в некоторых случаях твоя милость был на пару со женщиной?

– Частенько случалось, – ответил он, отнюдь не пошевельнувшись.

– Ну равно что же?

Он покосился для меня:

– Ты имеешь на виду, коли натворил чего-нибудь близ этом? Никогда малограмотный молить прощения, детка! Не разговаривать. Посылать цветы. Без письма. Только цветы. Они по сию пору прикрывают. Даже могилы.

Я посмотрел возьми него. Он был неподвижен. В его глазах м